• Главная
  • Польско-советская война, 1919-1920 гг.

Польско-советская война, 1919-1920 гг.

Статья М.И. Мельтюхова "Польско-советская война 1919–1921 гг."

​Мельтюхов Михаил Иванович,

д-р ист. наук

 

   Первая мировая война стала прологом нового передела мира и Восточной Европы, самым непосредственным образом затронувшим территорию бывшей Российской империи. В международной политике вновь возник «польский вопрос», который в ходе Русской революции был тесно связан с лозунгом о праве наций на самоопределение. 2 (15) ноября 1917 г. правительство Советской России (с 21 января (3 февраля) 1918 г. – РСФСР) во главе с В.И. Лениным опубликовало Декларацию прав народов России, признававшую их право «на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства» для создания «честного и прочного союза народов России»[1]. Согласно подписанному 3 марта 1918 г. Брестскому мирному договору РСФСР отказалась от находившихся «под ее верховной властью» польских территорий. 29 августа в соответствии с требованиями этого договора Советское правительство своим декретом отменило «все договоры и акты, заключенные правительством бывшей Российской империи с правительствами королевства Прусского и Австро-Венгерской империи, касающиеся разделов Польши, ввиду их противоречия принципу самоопределения наций и революционному правосознанию русского народа, признавшего за польским народом неотъемлемое право на самостоятельность и единство». Однако Москва не признавала созданный германскими и австро-венгерскими оккупантами в Варшаве Регентский совет в качестве выразителя воли польского народа[2].

  11 ноября Германия подписала перемирие в Компьене, согласно которому отказалась от Брестского договора. 13 ноября Москва также аннулировала этот договор, что сделало его нормы несуществующими. 14 ноября в Варшаве было создано правительство во главе с Ю. Пилсудским, заявившее о создании независимой Польши. В тот момент основным противоречием в советско-польских отношениях была проблема территориального размежевания разных регионов единой ранее страны, решение которой каждая из сторон представляла по-своему. В конце ноября – декабре 1918 г. РСФСР неоднократно предлагала Польше установить дипломатические отношения, но польское руководство неизменно отказывалось, так как надеялось воспользоваться гражданской войной в России для восстановления Речи Посполитой в границах 1772 г. или создания под своей эгидой федерации национальных государств на территории европейской России. Так, Пилсудский полагал, что власть большевиков слаба и «Польша должна воспользоваться настоящей ситуацией, ибо с будущей Россией трудно будет прийти к соглашению» о восточных польских границах, «зато совершившиеся факты приобретут вес в будущих решениях». В Варшаве предполагали, что таким путем Польша сможет стать великой державой, заменив в Восточной Европе Россию[3].

  В ноябре 1918 г. германские войска стали эвакуироваться с оккупированных территорий бывшей Российской империи, где существовали политические группировки различной ориентации от националистов до социалистов. Уходя, оккупанты передавали власть, а часто и вооружение созданным ранее буржуазно-националистическим правительствам Латвийской, Литовской, Белорусской и Украинской республик. Со своей стороны левые политические группы, опираясь на полулегальные Советы, заявляли о создании советских правительств Латвийской, Литовской, Белорусской и Украинской ССР. Борьба между этими правительствами была частью гражданской войны, развернувшейся на территории бывшей Российской империи. Польша также столкнулась с подобной проблемой, но в польском обществе преобладали националистические идеи, а правительство использовало военные действия на Украине, а затем и в Белоруссии для пропаганды идеи об «угрозе с Востока» и шовинистических настроений, что позволяло при необходимости проводить репрессии против польских левых.

  Красная армия двинулась на запад вслед за отступающими германскими войсками и к началу февраля 1919 г. освободила значительную территорию, на которой 16 декабря 1918 г. была провозглашена Литовская ССР, а 1 января 1919 г. – Белорусская ССР. Польское население Литвы и Белоруссии создало систему самообороны – Комитет защиты восточных окраин, который обратился за помощью к Варшаве, что позволяло Ю. Пилсудскому обосновать его экспансионистские планы лозунгом защиты поляков. 30 декабря 1918 г. Варшава заявила, что наступление Красной армии в Литве и Белоруссии является агрессивным актом в отношении Польши, которая готовится к защите «территорий, заселенных польской нацией». Прибывшая по согласованию с польской стороной 20 декабря в Варшаву делегация Российского Красного Креста не была допущена к выполнению своих обязанностей, фактически оказалась под арестом, а 2 января 1919 г. расстреляна. 1 января сформированные в Вильно польские вооруженные отряды установили над городом контроль, но 6 января в Вильно вошли части Красной армии. 7 января РСФСР заявила, что советские войска нигде не вступили на территорию, «которая могла бы быть рассматриваема как принадлежащая Польской Республике». 12 января советским войскам была поставлена задача продолжать наступление, закрепиться «на линии Ковно – Олита – Гродно – Мосты – Слоним – Лунинец» и вести разведку «в направлении на Мемель – Тильзит – Вержболово – Сувалки – Белосток – Брест-Литовск». 8 февраля нарком по иностранным делам РСФСР Г.В. Чичерин указал представителям НКИД в Минске на необходимость удержать польских добровольцев Красной армии от вступления в этнические польские области. 10 февраля РСФСР, а 16 февраля Литовская и Белорусская ССР предложили Польше договориться о границах, но Варшава промолчала. 27 февраля была создана Литовско-Белорусская ССР со столицей в Вильно[4].

  Тем временем на восток двинулись польские войска, занявшие 4 февраля Ковель, а 9 февраля Брест-Литовск. Под давлением Франции германские войска 9–14 февраля пропустили польские части через свои порядки, и на возникшем между р. Неман и р. Припять советско-польском фронте начались бои. 19 февраля действующие в Прибалтике и Белоруссии советские войска вошли в состав вновь созданного Западного фронта (командующий – Д.Н. Надежный). 22 февраля войскам фронта было приказано «прочно закрепиться на занятых рубежах по линии Тукум – Шавли – Поневеж – Вилькомир – Жосли – Ораны – Лида – Слоним – река Шара – Огинский канал – Пинск – Сарны, продолжая, соответственно обстановке, продвижение авангардных и разведывательных частей в направлении Либава – Тильзит – Ковно – Гродно – Волковыск – Брест-Литовск – Ковель и Ровно». В конце февраля 1919 г. глава миссии Антанты в Восточной Галиции французский генерал А. Бертело отмечал, что «большевики не оккупировали еще ни одной чисто польской территории». Тогда как поляки 2 марта захватили Слоним, 5 марта – Пинск, а 16 марта – Барановичи, но 25 марта советские войска освободили город, а 26 марта отбили попытку польских войск захватить Лиду[5].

  16 марта в Москве начались неофициальные советско-польские переговоры. Польская сторона требовала от РСФСР не использовать Красную армию для поддержки революции в Польше, не создавать советского польского правительства и предлагала установить границу на основе самоопределения населения спорных территорий с выводом оттуда войск сторон. В целом Москва приняла эти условия. Варшава, однако, не пошла на официальное соглашение, поскольку стремилась к территориальной экспансии в восточном направлении[6]. Как указывал 11 апреля в своем донесении президенту США американский представитель при миссии государств Антанты в Польше генерал-майор Дж. Кернан, «хотя в Польше во всех сообщениях и разговорах постоянно идет речь об агрессии большевиков, я не мог заметить ничего подобного. Напротив, я с удовлетворением отмечал, что даже незначительные стычки на восточных границах Польши свидетельствовали скорее об агрессивных действиях поляков и о намерении как можно скорее занять русские земли и продвинуться насколько возможно дальше. Легкость, с которой им это удалось, доказывает, что полякам не противостояли хорошо организованные советские вооруженные силы. Я убежден, что наступательный воинственный крестовый поход, предпринятый из России, центра распространения пропаганды большевизма или советского движения, остановлен. Но он может быть снова вызван к жизни агрессивными действиями извне, а их можно ожидать как со стороны Польши, так и других государств»[7].

  Пользуясь покровительством Франции, польское руководство считало войну на Востоке «национальной необходимостью». 17 апреля польские войска захватили Лиду, чей гарнизон состоял в основном из красноармейцев-поляков. 18 апреля поляки заняли Новогрудок, 19 апреля – Барановичи. 19 апреля по железной дороге из Лиды в Вильно был направлен переодетый в красноармейскую форму польский отряд, который беспрепятственно проник в город и занял стратегически важные пункты. Бои в городе, в которых с обеих сторон участвовали добровольцы из местных жителей, продолжались до 21 апреля, когда советские части оставили его[8]. 1 июня РСФСР, Украинская, Латвийская и Литовско-Белорусская ССР создали военный союз. 2 июня Реввоенсовету Республики (РВСР) было поручено до 7 июня переформировать все национальные части и «свести их в боевые соединения, руководствуясь исключительно стратегическими соображениями»[9].

  Весной 1919 г. основные силы польских войск действовали против Западно-Украинской народной республики (ЗУНР), созданной 20 октября 1918 г. в результате распада Австро-Венгрии на территории Восточной Галиции, Лемковщины, Закарпатья и Буковины. Начавшаяся с ноября 1918 г. польско-украинская война в условиях объединения 22 января 1919 г. ЗУНР и Украинской народной республики (УНР) стала заметным фактором «восточной» политики Варшавы. В ходе Парижской мирной конференции польские представители доказывали, что Восточная Галиция должна быть присоединена к Польше, а УНР не может быть признана. В условиях правовой неопределенности Польша стремилась захватить как можно больше территории, чтобы поставить Антанту перед свершившимся фактом. Успехи Красной армии на Украине, революция в Венгрии и угроза соединения советских и венгерских войск привели к тому, что 25 июня Совет министров иностранных дел Великобритании, Франции, Италии и США уполномочил Польшу оккупировать Восточную Галицию до р. Збруч. К 15 июля польские войска выполнили эту задачу, затем 9 августа на Волыни захватили Дубно и Кременец, а 13 августа – Ровно[10].

  1 июля польские войска начали крупное наступление в Белоруссии, 8 августа захватили Минск и к концу августа оккупировали территорию до р. Березина. В первой половине сентября 1919 г. советские части отразили польское наступление от Бобруйска на Могилев, Рогачев и Жлобин. К середине ноября 1919 г. в ходе ожесточенных боев польские войска вышли к р. Западная Двина между Двинском (Даугавпилсом) и Полоцком. Каких-либо наступательных операций войска Западного фронта (командующий – с 22 июля В.М. Гиттис) предпринять не могли, поскольку все наиболее боеспособные части были в конце сентября 1919 г. переброшены на усиление Южного фронта. На Украине разгром Красной армией Вооруженных сил Юга России генерал-лейтенанта А.И. Деникина позволил польским войскам продвинуться на линию р. Уборть – Олевск – Новоград-Волынский – Проскуров – Каменец-Подольск. В свою очередь правофланговые армии Юго-Западного фронта РККА (командующий – А.И. Егоров) в феврале 1920 г. вошли в соприкосновение с польскими войсками от Полесья до р. Днестр. 3 января 1920 г. поляки вместе с латвийскими войсками взяли Двинск[11].

  Узнав о захвате Вильно, советская сторона 25 апреля прервала неофициальные контакты с Польшей. Новые неофициальные переговоры сторон состоялись 21–29 июля 1919 г. в Барановичах и Беловеже, в ходе которых Москва вновь предлагала Варшаве мирное соглашение, но получила отказ. Все же стороны договорились о проведении Конференции обществ Красного Креста, которая фактически вылилась в неофициальные переговоры, проходившие 10 октября – 13 декабря на станции Микашевичи. 2 ноября было подписано соглашение о заложниках, согласно которому РСФСР освобождала и отправляла в Польшу арестованных поляков. 9 ноября подписано соглашение об обмене гражданскими пленными. Но польские войска не пропускали беженцев за линию фронта, не желая заниматься их обустройством. Советская сторона стремилась выяснить ближайшие планы польского руководства, которое не хотело помогать русским белогвардейцам, так как опасалось восстановления Российской империи. 29 октября в Москву было сообщено, что «поляки наступать не будут. Желают разгрома Деникина. Уверяют, что можно снять части с фронта». Соответственно, 17 ноября советским войскам было приказано перейти к обороне. В итоге переговоры были прерваны польской стороной, когда стало ясно, что поход Деникина на Москву провалился[12].

  8 декабря Верховный совет Антанты огласил Декларацию о временных восточных границах Польши, согласно которой границей стала линия этнографического преобладания польского населения от Восточной Пруссии до бывшей русско-австрийской границы на р. Западный Буг. Вопрос об оккупированных Польшей землях восточнее этой линии декларация оставляла открытым. К этому времени на Западе возникла идея создания «санитарного кордона» на западных границах Советской России, в рамках которой предлагалось «превратить Польшу в барьер против России и преграду для Германии». В этих условиях польское руководство пыталось под предлогом «угрозы большевизма» получить от Антанты поддержку военным снаряжением. Весной 1920 г. Великобритания, Франция и США поставили Польше в кредит 1494 орудия, 2800 пулеметов, 385,5 тыс. винтовок, 48 тыс. револьверов, около 700 самолетов, 200 бронемашин, 800 грузовиков, 576 млн патронов, 10 млн снарядов, 4,5 тыс. повозок, 3 млн комплектов обмундирования, 4 млн пар обуви, средства связи и медикаменты[13].

  28 ноября 1919 г. в Варшаве было публично заявлено, что Польша готова к мирному соглашению с РСФСР, которая якобы никогда не предлагала подобного соглашения, угрожала вторжением и не желала удовлетворить «законные польские требования». Узнав об этом, Советское правительство 22 декабря снова предложило Польше «немедленно начать переговоры, имеющие целью заключение прочного и длительного мира». Не дождавшись ответа из Варшавы и стремясь избежать эскалации военных действий на польском фронте, советское руководство 28 января 1920 г. опубликовало заявление, подтверждавшее принцип национального самоопределения и безоговорочного признания независимости и суверенности Польской республики. Правительство РСФСР от своего имени и от имени правительства УССР заявило, что в случае начала и во время переговоров Красная армия не переступит занимаемой ею линии фронта (Дрисса – Дисна – Полоцк – Борисов – Паричи – станции Птичь и Белокоровичи – Чуднов – Пилявы – Деражня – Бар), и выражало надежду, что все спорные вопросы будут урегулированы мирным путем[14].

  4 февраля польская сторона сообщила, что ответ на советское заявление будет дан после его изучения. Пока же Варшава решила выяснить позицию стран Антанты. Правда, еще 26 января Великобритания не рекомендовала Польше продолжать войну, поскольку полагала, что «за пределами своей территории большевики не представляют серьезной военной угрозы» и вряд ли «советской власти действительно удалось бы создать мощную армию для наступления на Запад». 2 февраля РСФСР, а 22 февраля УССР вновь предложили Польше заключить мирный договор. В этих условиях Верховный совет Антанты 24 февраля заявил, что если Польша на переговорах с РСФСР «будет настаивать на присоединении к своим территориям районов, которые, согласно с общими принципами мирной конференции, являются бесспорно русскими, и если правительство большевиков на этом основании откажется от заключения мира и начнет войну против Польши, чтобы вернуть России русские земли», то Антанта не будет помогать Варшаве. Однако польское руководство, одержимое идеей восстановления границ 1772 г. и уверенное в военном бессилии Советской России, решило под прикрытием дипломатических маневров подготовить благоприятную почву для военных операций[15].

  В феврале 1920 г. на вопрос корреспондента газеты «Эко де Пари», «какова политика господина генерала в отношении Литвы, Белоруссии и Украины», Ю. Пилсудский с пафосом заявил, что «свобода земель, нами оккупированных, является для меня единственным решающим фактором... Мы на штыках несем этим несчастным землям свободу без всяких оговорок»[16]. Свои цели польское руководство откровенно сформулировало в информации для командного состава Волынского фронта, подготовленной по указанию Пилсудского 1 марта 1920 г.: «Глава государства и польское правительство стоят на позиции безусловного ослабления России... В настоящее время польское правительство намерено поддержать национальное украинское движение, чтобы создать самостоятельное украинское государство и таким путем значительно ослабить Россию, оторвав от нее самую богатую зерном и природными ископаемыми окраину. Ведущей идеей создания самостоятельной Украины является создание барьера между Польшей и Россией (оба выделения в документе. – М.М.) и переход Украины под польское влияние и обеспечение таким путем экспансии Польши как экономической – для создания себе рынка сбыта, так и политической»[17]. Предполагалось, что Польша должна занять «такое положение в отношении восточноевропейских государств, какое сейчас в отношении Польши занимают западноевропейские государства... Порты на Балтике будут иметь значение, когда Польша одновременно получит порты на Черном море»[18].

  Начиная с февраля 1920 г. в Варшаве разрабатывались условия будущего мирного договора с РСФСР, которые требовали от Москвы признания исключительного права Польши решать вопрос о судьбе территорий, расположенных к западу от границ 1772 г.; признания государств, созданных на территории бывшей Российской империи; возвращения Польше государственной собственности, находившейся в границах Речи Посполитой до 1772 г., и передачи Польше части золотого запаса Русского государственного банка на основе баланса на 5 августа 1914 г. Как признавали сами разработчики, «требования в своей значительной части сформулированы так, как будто бы они предъявляются государству, совершенно разгромленному Польшей. Имеет место глубокое вмешательство в чисто внутренние дела России, ограничивающие ее суверенность. […] Некоторые требования носят характер контрибуций. Украина совершенно не рассматривается как нечто обособленное от России…»[19]. Подобные условия разоблачали миф об «оборонительном» характере польской политики в отношении Советской России.

  Пока Варшава всячески уклонялась от ответа на советские мирные предложения, польские войска 5 марта перешли в наступление в Полесье и 6 марта заняли Мозырь и Калинковичи, а 8 марта Речицу. Правда, в середине марта советские войска освободили Речицу. В течение полутора месяцев в этом районе шли упорные бои, которые позволили польскому руководству начать шумиху в прессе о советском наступлении, якобы угрожающем независимости Польши[20].

  6 марта РСФСР и УССР заявили Польше, что, хотя польское правительство не только не ответило на мирные предложения, но и совершило новые агрессивные действия, они надеются получить ответ на свои предложения. 27 марта Варшава согласилась начать 10 апреля переговоры о мире в находящемся на линии фронта городе Борисов. Предлагаемое перемирие позволяло польским войскам вести наступление на Украине, но препятствовало Красной армии начать ответные действия в Белоруссии. Поэтому Советское правительство 28 марта предложило заключить общее перемирие и выбрать для переговоров любое другое место вдали от линии фронта. Польское правительство 1 апреля ответило отказом. На новые предложения Москвы от 2 апреля Варшава 7 апреля заявила, что либо переговоры начнутся 17 апреля в Борисове, либо их не будет вовсе. Стало очевидно, что польское предложение было лишь дипломатическим маневром, рассчитанным на заведомо неприемлемые для РСФСР условия[21].

  В условиях отсутствия политико-дипломатических договоренностей, советское руководство не могло не учитывать вероятности расширения военных действий. Еще в середине февраля 1920 г. штаб Красной армии подготовил план возможной операции против польских войск с нанесением главного удара в Белоруссии и ряда вспомогательных ударов в Полесье и на Волыни. Считалось, что этот план может быть осуществлен после сосредоточения войск не ранее конца апреля 1920 г. Реальные переброски подкреплений на Западный и Юго-Западный фронты начались лишь в марте, поэтому командование РККА решило подготовить наступательную операцию против польских войск ко второй половине мая 1920 г.[22].

  20 апреля Варшава обвинила Москву в намеренном затягивании переговоров и начале большого наступления против Польши. В ответ 23 апреля Москва возложила ответственность за срыв переговоров на Польшу и предложила в качестве места переговоров Гродно или Белосток. Однако польское руководство уже не собиралось как-либо реагировать на это, поскольку расценивало мирные предложения РСФСР как признак ее слабости, и сделало ставку на военную силу. Еще 17 апреля Ю. Пилсудский издал приказ о наступлении на Украине. Польское командование полагало, что именно здесь сосредоточены основные силы Красной армии, разгром которых позволит захватить Киев и затем предпринять широкое наступление в Белоруссии. Начав сосредоточение войск для этой операции еще в конце 1919 г., поляки к апрелю 1920 г. развернули на почти 900-км фронте от Дриссы до Могилева-Подольского свои основные силы. Хотя в целом на фронте по численности боевых частей польские войска лишь в 1,3 раза превосходили Красную армию, но на Украине, где планировалось нанесение главного удара, они в 3,3 раза превосходили силы Юго-Западного фронта, который также прикрывал линию р. Днестр и вел бои против сосредоточенных в Крыму войск генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля. В ночь на 22 апреля председатель Директории УНР С.В. Петлюра, вытесненный Красной армией на оккупированную поляками территорию, подписал договор о передаче Восточной Галиции и западной части Волынской губернии Польше, которая со своей стороны гарантировала ему контроль над остальными украинскими территориями до линии границы 1772 г. 24 апреля была подписана секретная польско-украинская военная конвенция, согласно которой две украинские дивизии подчинялись Верховному польскому командованию, а польские войска на Украине получили возможность снабжаться за счет союзника[23].

  Утром 25 апреля началось наступление польских войск на Украине[24]. Советские войска были вынуждены отходить, чтобы избежать разгрома. В итоге к 15–16 мая полякам удалось захватить значительную территорию с городами Житомир, Бердичев, Винница, Киев и Белая Церковь. Однако войска Юго-Западного фронта не были разгромлены, что наряду с расширением линии фронта привело к срыву замысла противника, сковало его главные силы и позволило войскам Западного фронта подготовиться к наступлению[25].

  В условиях польского наступления на Украине советское руководство предприняло ряд дипломатических и пропагандистских мер, чтобы показать, что страны Антанты покровительствуют Польше, и завоевать симпатии трудящихся в странах Запада. 29 апреля было опубликовано обращение ВЦИК и СНК РСФСР «Ко всем рабочим, крестьянам и честным гражданам России», в котором отмечалось, что «наша война против белогвардейской Польши есть революционная самооборона, священная защита независимости трудящихся, счастливого будущего наших детей и внуков. И после разгрома банд Пилсудского независимость Польши останется для нас неприкосновенной». В новых условиях в расколотой гражданской войной стране наметилось определенное национальное сплочение. Уже 1 мая генерал А.А. Брусилов обратился к советским властям с предложением о поддержке Красной армии в боях с Польшей, для чего, по его мнению, «первою мерою должно быть возбуждение народного патриотизма, без которого крепкой боеспособности армии не будет». 2 мая РВСР решил создать при главкоме «Особое совещание по вопросам увеличения сил и средств для борьбы с наступлением польской контрреволюции» во главе с Брусиловым. 4 мая Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение о приостановке наступления в Крыму и на Кавказе[26].

  7 мая Особое совещание опубликовало «Воззвание ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились» с призывом к добровольному вступлению на службу в РККА для спасения Родины от иноземного вторжения[27]. Началась запись бывших царских офицеров в Красную армию. Многие современники убедились, что именно советское руководство реально отстаивает интересы России, пусть и под новыми лозунгами. В тот же день ВЦИК опубликовал «Манифест к польским рабочим, крестьянам и солдатам», в котором указывалось, что война развязана польской буржуазией по наущению Антанты и не является войной в защиту независимости Польши, на которую Советская Россия не посягает. 8 мая ЦК РКП(б) указал редакциям газет, что «в статьях о Польше и польской войне необходимо строжайшим образом исключить возможные уклоны в сторону национализма и шовинизма»[28]. 23 мая были опубликованы тезисы ЦК РКП(б) «Польский фронт и наши задачи», в которых подтверждалась независимость Польши и заявлялось, что война с ней превратилась в «центральную задачу всей рабоче-крестьянской России»[29].

  Еще 28 апреля Политбюро ЦК РКП(б) одобрило подготовленный РВСР стратегический план военных действий против Польши. Главный удар должен был наносить в Белоруссии Западный фронт (командующий – с 29 апреля М.Н. Тухачевский), а вспомогательный – на Украине Юго-Западный фронт, который было решено усилить, в том числе перебросив с Кавказа 1-ю Конную армию[30]. Учитывая общую обстановку, советское командование решило не ждать сосредоточения войск на Украине, а начать наступление в Белоруссии, чтобы облегчить положение войск Юго-Западного фронта.

  Начавшееся 14 мая наступление правофланговых войск Западного фронта, несмотря на первоначальные успехи, к 30 мая было остановлено польскими войсками, которые 31 мая – 8 июня отбросили советские части почти на исходные рубежи. Лишь в районе Полоцка советские войска удержали плацдарм на левом берегу р. Западная Двина, а так же освободили Борисов, который поляки затем сожгли зажигательными снарядами. Хотя майское наступление Западного фронта завершилось неудачей, оно сорвало планы польского командования по наступлению в Белоруссии, вынудило его израсходовать значительную часть своих резервов и перебросить часть войск с Украины. Это облегчало войскам Юго-Западного фронта переход в наступление[31].

  В апреле – мае 1920 г. на Юго-Западный фронт прибыли войска с Кавказа и Урала, а также из внутренних округов. К 25 мая 1-я Конная армия завершила марш по маршруту Майкоп – Ростов-на-Дону – Екатеринослав – Умань. Согласно разработанному в мае 1920 г. плану контрнаступления на Украине предполагалось первоначально разгромить киевскую, а затем винницкую группировки противника. Хотя советские войска в целом уступали противнику по численности, но превосходили его в кавалерии[32].

  3 июня войска Юго-Западного фронта форсировали р. Днепр севернее Киева, а 5 июня 1-я Конная армия прорвала польский фронт и 7 июня освободила Житомир и Бердичев. Переоценив успехи своих войск, командование фронта издало 10–13 июня ряд противоречивых приказов, что помешало окружить польские войска под Киевом. Продолжая наступление, войска Юго-Западного фронта к 10 июля вышли на рубеж Сарны – Ровно – Проскуров – Каменец-Подольск. 12–21 июля 1-я Конная армия вела бои с сильной польской группировкой в направлении Дубно – Броды – Кременец и вынуждена была отклоняться в сторону Львова. Для спасения своих войск на Украине польское командование перебросило туда все резервы и часть сил из Белоруссии[33]. 4 июля в наступление перешли войска Западного фронта и за 20 дней освободили большую часть Белоруссии[34].

  В этих условиях Польша 6 июля обратилась к Антанте с просьбой о содействии в мирных переговорах с РСФСР. В ходе переговоров в Спа 9–10 июля было решено, что Антанта выступит посредником на следующих условиях: поляки отойдут на линию Гродно – Брест-Литовск – р. Западный Буг, откажутся от претензий на литовские земли и согласятся на проведение в Лондоне мирной конференции представителей РСФСР, Польши, Финляндии, Литвы, Латвии и Восточной Галиции. Варшава обязывалась принять решение Антанты по вопросам ее границ с Литвой, Чехословакией и Германией и о будущем Восточной Галиции. В случае отказа Москвы от предложений Антанты, западные союзники были готовы поддержать Польшу поставками военных материалов. Польское руководство было вынуждено согласиться на эти условия, но попыталось отстоять свои интересы в Вильно и Восточной Галиции. В итоге переговоров было решено, что РСФСР будет предложено остановить войска в 50 км от линии Гродно – Брест-Литовск – р. Западный Буг, Вильно признавался литовским городом, а в Восточной Галиции линией перемирия должна была стать линия фронта. Польское командование надеялось использовать перемирие как передышку для приведения войск в порядок[35].

  11 июля советским представителям в Великобритании была передана нота министра иностранных дел лорда Дж. Керзона с предложением заключить советско-польское перемирие. Сообщалось, что временной восточной границей Польши является линия Гродно – Валовка – Немиров – Брест-Литовск – Дорогуск – Устилуг – восточнее Грубешова – Крылов – западнее Равы-Русской – восточнее Перемышля до Карпат. Советские войска должны были остановиться в 50 км восточнее этой линии, а в Восточной Галиции – на достигнутой к моменту перемирия линии фронта. Окончательно вопросы разграничения территорий в Восточной Европе предлагалось решить на международной конференции в Лондоне. В случае продолжения наступления советских войск Великобритания и ее союзники поддержат Польшу. Кроме того, предлагалось заключить перемирие с армией Врангеля, ведущей бои в Северной Таврии. На размышления РСФСР давалось семь дней и сообщалось, что Польша согласна на эти условия[36].

  13–16 июля в Москве обсуждали английскую ноту. Следовало решить, принимать ли британское посредничество, вести двусторонние переговоры с Польшей и останавливать наступление Красной армии. Эти вопросы стали центральными на заседаниях созванного пленума ЦК РКП(б). Мнения членов ЦК разделились. Учитывая успехи войск на польском фронте и исходя из идеи «мировой революции», В.И. Ленин предложил отвергнуть посредничество Антанты и Лиги наций, продолжить наступление и помочь польским рабочим советизировать Польшу. «Надо прощупать красноармейским штыком, готова ли Польша к советской власти. Если нет, всегда сможем под тем или иным предлогом отступить назад». Указав на то, что польская армия отступает организованно, Л.Д. Троцкий, в свою очередь, полагал, что можно пойти на перемирие с Польшей, но не с Врангелем, так как это внутренний вопрос России. По мнению председателя РВС, посредничество Антанты отвергать нецелесообразно, поскольку полезно иметь делегацию в Лондоне для наблюдения за действиями западных империалистов. К. Радек и другие польские коммунисты считали «Польшу не готовой к советизации. Наше наступление вызовет лишь взрыв патриотизма и бросит пролетариат в сторону буржуазии». Ю. Мархлевский считал возможным предложить Польше в обмен на мир районы Холма и Белостока. В итоге 16 июля Пленум ЦК РКП(б) поддержал позицию В.И. Ленина и решил отклонить посредничество Великобритании, при этом не отказываясь от двусторонних переговоров с Польшей и ускоряя наступление Красной армии, чтобы «помочь пролетариату и трудящимся массам Польши освободиться от их помещиков и капиталистов»[37].

  17 июля Москва сообщила Лондону, что согласна на переговоры с Варшавой, но без посредников. В ответ Великобритания 20 июля заявила, что в случае продолжения советского наступления отменит торговые переговоры с РСФСР. Проходивший в Москве 19 июля – 7 августа II конгресс Коминтерна обратился к трудящимся Западной Европы с призывом поддержать РСФСР в войне с Польшей. Для мобилизации на фронт коммунистов-поляков и руководства партийной работой на занятой Красной армией территории Польши 19 июля было создано Польское бюро ЦК РКП(б) во главе с Ф.Э. Дзержинским[38].

  17 июля командование РККА получило директиву правительства «принять меры к тому, чтобы всесторонне обеспечить наше быстрое и энергичное продвижение вперед на плечах отступающих польских белогвардейских войск», не считаясь с границей, намеченной Антантой. 20 июля главком приказал войскам Западного и Юго-Западного фронтов «продолжать энергичное развитие операций... не ограничивая таковых границей, указанной в ноте лорда Керзона». В этот момент советское военное командование переоценило успехи своих войск и слабость противника. В ночь на 22 июля главнокомандующий РККА С.С. Каменев издал директиву о взятии войсками Западного фронта Варшавы не позднее 12 августа. Одновременно командование Юго-Западного фронта предложило главкому перенести свой главный удар с брестского направления на львовское, а в дальнейшем оказать поддержку войскам наступающего на Варшаву Западного фронта «ударом через Львов в тыл Варшаве». Поскольку с этой идеей был согласен и командующий Западным фронтом, главком Красной армии 23 июля утвердил этот план, допустив «ошибку стратегической важности» – отныне оба фронта наступали на расходящихся направлениях[39].

  22 июля Польша предложила РСФСР договориться о «немедленном перемирии и открытии мирных переговоров». Уже 23 июля Москва сообщила Варшаве, что главное командование Красной армии получило распоряжение «немедленно начать с польским военным командованием переговоры в целях заключения перемирия и подготовки будущего мира между обеими странами». Одновременно советское командование вновь приказало войскам Западного и Юго-Западного фронтов ускорить наступление. В этих условиях между сторонами была достигнута договоренность о том, что польская военная делегация перейдет линию фронта в 20 часов 30 июля. Впрочем, польское руководство не спешило заключать какое-либо соглашение под давлением большевиков, в худшем случае его вполне устраивало временное перемирие по «линии Керзона». 25 июля в Польшу прибыла англо-французская военная миссия и начали поступать военные грузы с Запада. Прибывшие 1 августа в Барановичи польские делегаты по совету Антанты не имели полномочий от правительства на ведение переговоров о мире, а лишь полномочия от военного командования на ведение переговоров о перемирии. Рассчитывая на одновременное заключение перемирия и прелиминарного договора, советская сторона 2 августа предложила польской делегации получить необходимые полномочия и с 4 августа начать переговоры в Минске. Но польская делегация отказалась и вернулась за линию фронта[40].

  Продолжая наступление, войска Западного фронта освободили западные районы Белоруссии и вступили на территорию Польши. Бои начала августа 1920 г. показали, что польское сопротивление усилилось. Однако вместо приостановки наступления для пополнения своих войск, Главное командование РККА фактически выпустило из рук управление операцией, и наступательный порыв войск Западного фронта «трансформировался в бурное движение по инерции». Войска Юго-Западного фронта освободили Волынь, но на рубеже р. Западный Буг их продвижение замедлилось, а под Бродами поляки нанесли контрудар по 1-й Конной армии, отбросив ее на восток. Все явственнее становилось, что Львовская операция затягивается[41].

  На Украине еще 8 июля был создан Революционный комитет Восточной Галиции (Галревком) во главе с В.П. Затонским, который вел работу под общим лозунгом изгнания поляков. 1 августа в Тернополе была провозглашена государственная самостоятельность Восточной Галиции с задачей установления Советской власти. 30 июля в Белостоке был создан Временный революционный комитет Польши (Польревком) во главе с Ю.Ю. Мархлевским, который должен был подготовить ее советизацию. 14 августа командование Западного фронта отдало приказ о формировании 1-й Польской Красной армии[42]. Однако успех в деятельности обоих ревкомов был тесно связан с ситуацией на фронте.

  5 августа Пленум ЦК РКП(б) обсудил положение на фронтах и решил продолжать наступление Красной армии, чтобы окончательно сломить сопротивление Польши, поддерживаемой Антантой. При этом фронт против Врангеля считался важнее фронта против Польши, которая рассматривалась как уже практически разбитая. Было одобрено принятое РВСР и утвержденное Политбюро ЦК РКП(б) решение о передаче 12-й, 1-й Конной и 14-й армий Юго-Западного фронта в состав Западного фронта для объединения всех наступающих к Висле войск под единым командованием. Однако в директивах главкома о подготовке этих организационных изменений не было сказано ни слова о необходимости изменения задач этих армий[43].

  10 августа командование Западного фронта отдало приказ войскам о наступлении на Варшаву, которую планировалось обойти с севера главными силами фронта. В тот же день в ходе  переговоров по прямому проводу С.С. Каменев указал М.Н. Тухачевскому, что «главную массу ваших сил вы пустили севернее Буга по относительно пустому пространству, а с главной массой [противника] пришлось драться только 16 вашей армии». Однако Тухачевский полагал, что «главные силы противника находятся не южнее, а севернее Буга», но ускользают от ударов. В заключение разговора Каменев заявил, что «если вы так категорически настаиваете, что главные силы поляков севернее Буга, с чем я никак не могу согласиться по имеющимся в штабе данным, но, считая, что вы более детально в этом вопросе ознакомлены, предоставляю вам свободу действий, но ставлю задачу скорейшего разгрома польских сил без увлечения глубокой стратегией, так как в этом отношении опасаюсь, что у нас не будет времени необходимого для такого рода решений»[44]. Тем самым главком, по существу, выпустил из своих рук управление операцией, от успеха которой в значительной мере зависел исход войны.

  6 августа Ю. Пилсудский утвердил разработанный польским командованием с участием французской миссии генерала М. Вейгана план контрудара. Планировалось упорной обороной сковать советские войска на варшавском и львовском направлениях, а в центре быстро сосредоточить в низовьях р. Вепш маневренную группу и нанести удар во фланг и тыл советским войскам, атакующим Варшаву. В подготовке этого контрудара важную роль играло раскрытие польской разведкой с помощью англичан радиошифра, использовавшегося командованием советского Западного фронта для передачи приказов, и польское командование хорошо представляло расположение войск противника. Вышедшие к Висле советские войска были крайне утомлены, тыловые части отстали на 200–400 км, что нарушило подвоз боеприпасов и продовольствия. При этом основные силы фронта находились на правом фланге и в центре, тогда как левый фланг, по которому готовился польский контрудар, был серьезно ослаблен[45]. Действия Западного и Юго-Западного фронтов на разных стратегических направлениях облегчили противнику подготовку сильного контрудара во фланг и тыл войскам Западного фронта.

  4 августа польское руководство решило возобновить переговоры с Москвой. 6 августа Великобритания вновь предложила РСФСР пойти на перемирие, но Москва ответила отказом, сославшись на стремление к двусторонним советско-польским переговорам о перемирии и мире. В ответ на польское обращение советская сторона 7 августа предложила начать переговоры в Минске с 11 августа. Еще 31 июля Политбюро ЦК РКП(б) утвердило советские условия мирного соглашения с Варшавой, которые предусматривали сокращение польской армии до 50 тыс. человек, свертывание военной промышленности, передачу России излишков вооружения и запрет на его ввоз из-за границы. Польскому правительству предлагалось наделить землей семьи, пострадавшие от войны, и создать рабочую милицию. Со своей стороны Москва признавала независимость Польши в ее этнографических границах, обязывалась отвести войска с польского фронта и соглашалась на границу по «линии Керзона» с некоторыми отступлениями в пользу Польши в районе Белостока и Холма. Однако Варшава не торопилась, и польская делегация только 14 августа пересекла линию фронта[46].

  К 11 августа войска Западного фронта вышли на линию Цеханув – Пултуск – Вышкув – Седлец – Лукув – Коцк. Накануне командование Западного фронта из захваченного польского приказа узнало о подготовке противником контрудара из района Демблина и в ночь на 13 августа просило главкома ускорить передачу в состав Западного фронта 12-й и 1-й Конной армий. Однако никаких контрмер командование фронтом не предусмотрело. Со своей стороны главком еще 11 августа приказал командованию Юго-Западного фронта временно отказаться от овладения Львовским районом и направить для поддержки Западному фронту возможно больше сил для удара в направлении Люблин – Пулавы. Предполагалось 13–15 августа передать в состав Западного фронта сначала 12-ю, а затем 1-ю Конную армии. Таким образом, только теперь впервые главком ставил этим армиям новые задачи. Однако эта директива была зашифрована с ошибками, что сделало ее расшифровку невозможной и потребовало обращения в Москву о ее перешифровке, которая была произведена только в середине дня 13 августа[47].

  Тем временем 12 августа РВС Юго-Западного фронта поставил 1-й Конной армии задачу овладеть Львовом и выйти на р. Сан. С утра 13 августа кавалерия вновь втянулась в бои за Львов. В тот же день С.С. Каменев направил Юго-Западному фронту новый приказ, в котором требовал с 12 часов 14 августа передать 12-ю и 1-ю Конную армии в оперативное подчинение командующему Западным фронтом. Возникшая дискуссия по этому вопросу с членом РВС фронта И.В. Сталиным привела к тому, что штаб 1-й Конной армии получил этот приказ только 14 августа, однако никаких новых задач армии поставлено не было. 1-я Конная армия продолжала наступление, рассчитывая взять со дня на день Львов, и ее командование не спешило выполнить приказ главкома, который также не видел острой необходимости в переброске кавалерии на Западный фронт. Вплоть до 19 августа 1-я Конная армия вела затяжные бои в районе Львова[48]. Таким образом, в момент решающих боев за Варшаву 12-я и 1-я Конная армии не могли оказать помощи войскам Западного фронта.

  Ожесточенные бои войск Западного фронта, испытывавших нехватку боеприпасов, на подступах к Варшаве 13–15 августа показали, что инициатива начинает переходить к все более активно контр-атакующему противнику. Однако РВСР, не знавший о состоянии войск на фронте, требовал скорейшего взятия Варшавы[49]. На рассвете 16 августа с р. Вепш перешла в наступление ударная группа Ю. Пилсудского, которая уже утром 19 августа заняла Брест-Литовск, охватив с юга основные силы Западного фронта. В этих условиях 17 августа М.Н. Тухачевский отдал приказ о перегруппировке войск к востоку (слово «отступление» так и не было произнесено). Отход советских войск от Варшавы проходил в постоянно ухудшающейся для них обстановке. 25–26 августа значительная часть правофланговых войск Западного фронта перешла германскую границу и была интернирована в Восточной Пруссии. Польские войска в боях за Варшаву потеряли 4,5 тыс. человек убитыми, 10 тыс. пропавшими без вести и 22 тыс. ранеными. Трофеями польских войск стали 231 орудие и 1023 пулемета, в плен было взято около 66 тыс. красноармейцев[50].

  19 августа, когда войска Западного фронта уже отступали от Варшавы, из-под Львова стала отводиться 1-я Конная армия. Однако контратаки противника вынудили кавалерию до 24 августа поддерживать пехотные части. Лишь 25 августа по приказу главкома 1-я Конная армия была брошена в рейд на Замостье[51], что стало последним советским наступлением на польском фронте. Развернувшиеся с 12 августа ожесточенные бои в Северной Таврии с армией генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля постепенно привлекали все большее внимание Москвы. В изменившейся обстановке советская сторона постаралась быстрее достичь на начавшихся 17 августа в Минске переговорах с Польшей мирного соглашения, предлагая разные уступки. Однако польская делегация уклонялась от принятия любых советских предложений. В итоге 2 сентября стороны согласились перенести переговоры в Ригу[52].

  К 25 августа советско-польский фронт стабилизировался по линии Августов – Липск – Кузница – Свислочь – Беловеж – Жабинка – Опалин. Однако фактически «из мощной массы Западного фронта остались только глубокие тылы и тонкая ниточка фронта, едва справлявшаяся с ролью сторожевого охранения». 1–6 сентября польские войска перешли в наступление в Полесье, на Волыни и в Восточной Галиции, а 14 сентября и в Белоруссии. 24 сентября поляки оттеснили литовские войска, форсировали р. Неман севернее Гродно и обошли правофланговые части Западного фронта. В этих условиях главком поставил войскам Западного и Юго-Западного фронтов задачу обороняться и ждать подхода резервов после освобождения Крыма, куда была переброшена 1-я Конная армия. Однако польские войска продолжали обходить правый фланг Западного фронта по территории Литвы. К 30 сентября советские войска оставили западные районы Белоруссии и Украины. Хотя главком требовал удержать максимально возможную территорию, чтобы облегчить советской делегации ведение переговоров в Риге, правофланговые войска Западного фронта отошли до р. Западная Двина, а 15 октября поляки заняли Минск[53].

  Поражение Красной армии под Варшавой заставило советское руководство уже 1 сентября перейти «к политике соглашательского мира с Польшей». Состоявшийся 20 сентября Пленум ЦК РКП(б) обсудил сложившуюся ситуацию и решил обратиться к польскому правительству с предложением о мире. Основная дискуссия о причинах Варшавской катастрофы разгорелась на проходившей 22–25 сентября IX конференции РКП(б). В своей резолюции по политическому отчету ЦК конференция высказалась за переговоры с Польшей[54].

  В условиях наступления польских войск в Риге 21 сентября начались советско-польские переговоры. В итоге советская делегация пошла на уступки и в 19:30 12 октября был подписан прелиминарный договор между Польшей, с одной стороны, и РСФСР с УССР, с другой. Была установлена примерная линия границы. Стороны признали взаимную независимость, заявили о невмешательстве во внутренние дела, отказе от поддержки враждебных друг другу действий и отказались от взаимных финансовых претензий, за исключением признания участия Польши в экономической жизни Российской империи и в ее золотом запасе. Польше должны были быть переданы культурные и исторические ценности, эвакуированные из Царства Польского как до, так и во время Первой мировой войны. Также было подписано соглашение о перемирии, которое вступало в силу с 18 октября. Все эти соглашения были ратифицированы 21 октября УССР, 22 октября Польшей, а 23 октября РСФСР. Договор вступил в силу 2 ноября после обмена ратификационными грамотами в Либаве (Лиепае). Польша получила западно-белорусские и западно-украинские земли с населением примерно в 14 млн человек, из которых лишь около 10% были этническими поляками[55].

  С 24 часов 18 октября боевые действия прекратились. На участке фронта от р. Западная Двина до Несвижа польские войска были отведены на линию будущей границы, и советские части вступили в Минск, но в Полесье и на Украине демаркационная линия устанавливалась по линии фронта. Польская сторона не взяла на себя обязательств по принуждению к прекращению огня действующих в этих районах союзных ей белогвардейских и петлюровских частей, ссылаясь на то, что это не польские войска. На самом южном фланге советско-польского фронта в Подолии бои с петлюровскими частями продолжались до 20 октября, когда Юго-Западный фронт удерживал линию р. Уборть – р. Случь – Сальница – Литин – Межиров – Носовецкая – р. Мурафа. 12 ноября петлюровцы заняли Литин, но 15 ноября были выбиты из него и к 21 ноября отброшены за линию будущей границы. В Полесье 10 ноября 20-тыс. отряд С.Н. Булак-Балаховича захватил Мозырь, а 11 ноября – Калинковичи. 17 ноября советские войска смогли отбить его наступление на Речицу и освободить Калинковичи, а 20 ноября – Мозырь. Однако окружить и уничтожить отряд Булак-Балаховича не удалось, и 23–29 ноября он перешел демаркационную линию. На фоне этих боев советская сторона добилась согласия поляков начать с 24 часов 19 ноября отвод их войск, которые фактически прикрывали тыл и фланги своих союзников, на линию будущей границы[56].

  17 ноября в Риге начались переговоры о выработке мирного договора, в ходе которых советской делегации удалось несколько ограничить польские требования. За участие Польши в экономической жизни Российской империи советская сторона согласилась выплатить 30 млн рублей золотом, но пришлось передать Варшаве около 3 тыс. кв. км в Полесье и на берегу р. Западная Двина. Польше передавалось 300 паровозов, 435 пассажирских и 8100 товарных вагонов, а также иного имущества на 18 245 тыс. рублей золотом. 24 февраля стороны подписали протокол о продлении перемирия до обмена ратификационными грамотами мирного договора, соглашения о репатриации и смешанной пограничной комиссии. В итоге в 20:30 18 марта 1921 г. между РСФСР (которая имела полномочия от БССР) с УССР, с одной стороны, и Польшей, с другой, был подписан мирный договор. Была несколько уточнена линия границы, во многом совпадавшая с восточной границей Речи Посполитой 1793 г. Стороны обязались уважать государственный суверенитет друг друга, не создавать и не поддерживать организаций, борющихся с другой стороной. Была предусмотрена процедура оптации граждан. Польша освобождалась от долгов Российской империи, и предусматривались переговоры об экономическом соглашении. Между сторонами были установлены дипломатические отношения. Договор был ратифицирован 14 апреля РСФСР, 16 апреля Польшей, а 17 апреля УССР. После обмена ратификационными грамотами в Минске 30 апреля договор вступил в силу[57]. Необъявленная польско-советская война завершилась.

  К сожалению, до сих пор неясны потери сторон в войне. Общие потери Красной армии в кампании 1920 г. оцениваются в 232 тыс. человек, а Войска Польского – в 184 246 человек[58]. Всего в 1919–1920 гг. польские войска взяли в плен около 157 тыс. красноармейцев, содержание которых в Польше было очень далеко от каких-либо гуманитарных стандартов. В результате от экзекуций, болезней, холода и голода более 30 тыс. советских военнопленных умерли в польских лагерях. К 21 ноября 1921 г. из Польши вернулись 75 699 бывших военнопленных (932 человека отказались возвращаться), а из Германии 40 986 интернированных[59]. Польских пленных в Советской России было около 56 тыс. человек (видимо, это число включает также гражданских пленных, заложников и интернированных лиц), и их содержание не преследовало цели уничтожить или унизить их, поскольку большинство пленных рассматривалось как «братья по классу». Конечно, имели место отдельные эксцессы в отношении пленных, особенно офицеров, но советское командование стремилось пресекать их и наказывать виновных. Всего в советском плену скончалось около 2 тыс. пленных. По окончании войны в Польшу вернулось 34 972 бывших военнопленных, а около 3 тыс. осталось в РСФСР[60].

  Таким образом, в ходе польско-советской войны 1919–1921 гг. территориальный вопрос был решен между Москвой и Варшавой классическим путем компромисса силы. Советско-польская граница была определена произвольно по случайно сложившейся конфигурации линии фронта. Получив 1/2 территории Белоруссии и 1/4 Украины, воспринимавшиеся как предназначенные для полонизации «дикие окраины», Польша стала государством, в котором поляки составляли лишь 64% населения. Направленная на подавление национального самосознания местного населения политика Варшавы на «восточных окраинах» порождала межнациональную рознь, что привело к возникновению и террористической деятельности Организации украинских националистов, а в период Второй мировой войны к военным столкновениям польских и украинских вооруженных отрядов, массовыми жертвами которых чаще всего становилось мирное население обеих национальностей. Хотя Варшава и Москва отказались от взаимных территориальных притязаний, рижская граница стала непреодолимым барьером между Польшей и СССР. «Все это создало почву для новых конфликтов и в ближайшие десятилетия тенью легло на советско-польские отношения. Ситуация взаимного недоверия, политической подозрительности, психологической неприязни получила трагическое разрешение в прологе Второй мировой войны»[61].

 

[A] Мельтюхов Михаил Иванович – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Всероссийского НИИ документоведения и архивного дела (ВНИИДАД).

 

[1] Документы внешней политики СССР (далее – ДВП). Т. I: 7 ноября 1917 г. – 31 декабря 1918 г. М., 1957. С. 14–13.

[2] ДВП. Т. I. С. 119–204, 371–372, 437–453, 458–460; Документы и материалы по истории советско-польских отношений (далее – ДМИСПО). Т. I: Февраль 1917 г. – ноябрь 1918 г. М., 1963. С. 387–388; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Сборник документов: в 4 т. Т. 1: 1918–1926. М., 2017. С. 20–24; Ольшанский П.Н. Рижский мир. Из истории борьбы Советского правительства за установление мирных отношений с Польшей (конец 1918 – март 1921 г.). М., 1969. С. 17–25; Савченко В.Н. Восточнославянско-польское пограничье 1918–1921 гг. (Этносоциальная ситуация и государственно-политическое размежевание). М., 1995. С. 95–102.

[3] ДВП. Т. I. С. 565–567, 607–609, 610, 625–626; ДМИСПО. Т. II: Ноябрь 1918 г. – апрель 1920 г. М., 1964. С. 26–27, 31, 40–43, 48–49, 129–154; Михутина И.В. Польско-советская война 1919–1920 гг. М., 1994. С. 48.

[4] ДВП. Т. I. С. 622, 636; Т. II: 1 января 1919 г. – 30 июня 1920 г. М., 1958. С. 15–18, 68–70, 74–76, 84–87; ДМИСПО. Т. II. С. 34–35, 56–57, 58–63, 68–69, 97, 164–166, 193–194; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 25–27; Директивы Главного командования Красной Армии (1917–1920) (далее – Директивы Главного командования). Сборник документов. М., 1969. С. 188–189; Шкляр Е.Н. Борьба трудящихся Литовско-Белорусской ССР с иностранными интервентами и внутренней контрреволюцией (1919–1920 гг.). Минск, 1962. С. 15–40; Бобылев П.Н. На защите Советской республики. М., 1981. С. 60; Грицкевич А.П. Западный фронт РСФСР 1918–1920. Борьба между Россией и Польшей за Белоруссию. Минск, 2010. С. 124–126.

[5] ДМИСПО. Т. II. С. 84–88; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Сборник документов и материалов: в 2 т. Т. 2: Февраль 1919 г. – 1920 г. Минск, 1971. С. 41, 42, 47, 52–53; Директивы Главного командования. С. 361–362; Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.) (далее – Директивы командования фронтов). Сборник документов: в 4 т. Т. 2: Март 1919 г. – апрель 1920 г. М., 1972. С. 58; Пшибыльский А. Войны польского империализма 1918–1921 / пер. с польск. М., 1931. С. 76–84; Михутина И.В. Указ. соч. С. 52; Военная энциклопедия: в 8 т. Т. 5. М., 2001. С. 405–407.

[6] «Красная книга»: Сборник дипломатических документов о русско-польских отношениях 1918–1920 г. М., 1920. С. 45–48, 50, 52–53, 54–55; ДВП. Т. II. С. 105–106, 107, 128–129, 142–143, 161–162, 192–193; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 29.

[7] ДМИСПО. Т. II. С. 205.

[8] Директивы Главного командования. С. 366–367; Директивы командования фронтов. Т. 2. С. 66–67, 68–69, 70–74; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 55, 59–61, 62, 72–73, 117–119; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 122–126; Шкляр Е.Н. Борьба трудящихся Литовско-Белорусской ССР с иностранными интервентами и внутренней контрреволюцией (1919–1920 гг.). С. 100–101; Бобылев П.Н. Указ. соч. С. 90–91; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 133–137.

[9] Российский государственный архив социально-политической истории. Ф. 17. Оп. 3. Д. 11. Л. 6; Директивы Главного командования. С. 800, прим. 61; Директивы командования фронтов. Т. 2. С. 784; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 122.

[10] ДМИСПО. Т. II. С. 199–200, 430–431; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 66–76, 108–120; Савченко В.Н. Указ. соч. С. 102–135; Скляров С.А. Определение польско-украинской границы на Парижской мирной конференции // Версаль и новая Восточная Европа. М., 1996. С. 136–158; Яжборовская И.С., Парсаданова В.С. Россия и Польша. Синдром войны 1920 г. М., 2005. С. 126–127; Михутина И.В. Западно-Украинская народная республика // Славяноведение. 2006. № 1. С. 29–35.

[11] Из истории гражданской войны в СССР: Сборник документов и материалов: в 3 т. Т. 2: Март 1919 – февраль 1920. М., 1961. С. 676–678, 682–684, 686; Директивы Главного командования. С. 381–384, 476; Директивы командования фронтов. Т. 2. С. 98–100, 106–108, 109–122, 123–124, 126, 129–130, 133–136, 141–142, 144–145, 155–156, 165, 167–171; ДМИСПО. Т. II. С. 465–466, 479–481; Гражданская война на Украине. 1918–1920: Сборник документов и материалов: в 3 т. Киев, 1967. Т. 2: Борьба против деникинщины и петлюровщины на Украине. Май 1919 – февраль 1920 г. С. 470–471, 664; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 150–151, 154, 163–165, 167–168, 174–177, 181–182, 184, 187, 191–192, 196–197, 199–200, 206–207, 220, 222, 224, 226; Какурин Н.Е. Русско-польская кампания 1918–1920 гг. Политико-стратегический очерк. М., 1922. С. 24; Бобылев П.Н. Указ. соч. С. 116, 118; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 116–117, 126–128, 136, 140–142, 137–138, 142–143; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 141–149.

[12] «Красная книга». С. 56–57, 83, 85–86, 89–92; ДВП. Т. II. С. 142–143, 151–152, 180–185, 200–201, 235, 265–266, 278–283, 309–310, 326; ДМИСПО. Т. II. С. 233, 282–283, 295, 307–308, 376–378, 398–401, 427–428, 433–434, 442–444, 467, 509–510; Международная жизнь. 1990. № 9. С. 106–109; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 30–53, 60–61; Михутина И.В. Польско-советская война 1919–1920 гг. С. 67–74, 82–101, 275–301; Бобылев П.Н. Указ. соч. С. 131–132.

[13] ДМИСПО. Т. II. С. 431–432, 437–441, 482–486, 489–491, 530, 591–596; Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3: Февраль 1920 – октябрь 1922. М., 1961. С. 66–67, 69–78, 80–81, 86–87, 90–92, 95–97, 98–99, 100–101; Гражданская война и интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1987. С. 556–557.

[14] ДВП. Т. II. С. 312–313, 331–333; ДМИСПО. Т. II. С. 404; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 57–59.

[15] ДВП. Т. II. С. 355–357, 359, 386–387; ДМИСПО. Т. II. С. 503–505, 547–549, 561–563, 575–591.

[16] Михутина И.В. Польско-советская война. С. 3.

[17] Цит. по: Михутина И.В. Некоторые проблемы истории польско-советской войны 1919–1920 гг. // Версаль и новая Восточная Европа. С. 165.

[18] Зубачевский В.А. Геополитические планы Германии, Польши, Советской России в период польско-советской войны 1920 года // Славяноведение. 1999. № 4. С. 42.

[19] ДМИСПО. Т. II. С. 518–520, 521–522, 569–571, 601–602, 619–633.

[20] Гражданская война на Украине. Т. 3: Крах белопольской интервенции. Разгром украинской националистической контрреволюции и белогвардейских войск Врангеля. Март – ноябрь 1920 г. С. 3–4, 6–9, 13, 16–17, 18–21, 24–25, 35; Директивы Главного командования. С. 404; Польско-советская война 1919–1920. Ранее не опубликованные документы и материалы: в 2 ч. М., 1994. Ч. 1. С. 57; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Война с белополяками, 1920 год. М., 1925. С. 16–21; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 148–150; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 265; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 211–214.

[21] ДВП. Т. II. С. 397–400, 427–428, 445–448; ДМИСПО. Т. II. С. 634–637, 655–656; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 1. С. 61; Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: Сборник документов. М., 1996. С. 118–119; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 69–81.

[22] Директивы Главного командования. С. 399–402, 629–630, 673–678; Директивы командования фронтов. Т. 2. С. 178; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч. С. 67–81, 422–424; Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 253–257; Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: Сборник документов. М., 1996. С. 118–119.

[23] ДВП. Т. II. С. 480–482; ДМИСПО. Т. II. С. 648–649, 655–658, 660–663; Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 266–269, 270–271, 272–279; Директивы командования фронтов. Т. 4. С. 142–143, 510–511; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (далее – ПСС). Т. 51. М., 1975. С. 146–147, 158; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 1. С. 65–66, 68–69; Гражданская война 1918–1921. Т. 3: Оперативно-стратегический очерк боевых действий Красной Армии. М.; Л., 1930. С. 330–336; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 150–153; Шиловский Е.А. Контрнаступление Красной Армии в Белоруссии (14 мая – 8 июня 1920 г.). М., 1940. С. 29; Кузьмин Н.Ф. Крушение последнего похода Антанты. М., 1958. С. 64–65; Ольшанский П.Н. Указ. соч. С. 25–51; Гражданская война в СССР. Т. 2. М., 1986. С. 255.

[24] Военные действия на советско-польском фронте в 1920 г. с разной степенью подробности описаны в целом ряде воспоминаний и исследований: Отчеты об операциях Красной Армии и Флота за период с 1.XII.1919 г. по 25.XI.1920 г. М., 1920. С. 11–38; Скворцов-Степанов И.И. С Красной Армией на панскую Польшу. Впечатления и наблюдения. М., 1920; Сергеев Е.Н. От Двины до Вислы. Очерк операции 4-й армии Западного фронта в июле и первой половине августа 1920 года. (Второе наступление). Смоленск, 1923; Шапошников Б.М. На Висле. К истории кампании 1920 года. М., 1924; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч.; Пилсудский Ю. 1920 год / пер. с польск. М., 1926; Путна В.К. К Висле и обратно. М., 1927; Шиловский Е.А. На Березине. Действия XVI армии на р. Березине в марте – июле 1920 года. М.; Л., 1928; Гай Г.Д. На Варшаву! Действия 3-го конного корпуса на Западном фронте. Июль – август 1920 г. Военно-исторический очерк. М.; Л., 1928; Какурин Н.Е., Берендс К.Ю. Киевская операция поляков 1920 года. М., 1928; Меликов В.А. Марна – 1914 года. Висла – 1920 года. Смирна – 1922 года. М.; Л., 1928; Егоров А.И. Львов – Варшава. 1920 год. Взаимодействие фронтов. М.; Л., 1929; Суслов П.В. Политическое обеспечение советско-польской кампании 1920 года. М., 1930; Гражданская война 1918–1921. Т. 3; Меликов В.А. Сражение на Висле в свете опыта майско-августовской кампании 1920 года (Политико-стратегический и оперативный очерк). М., 1931; Операции на Висле в польском освещении: Сборник статей и документов / пер. с польск. М., 1931; Клюев Л.Л. Первая конная Красная армия на польском фронте в 1920 году. М., 1932; Kutrzeba T. Wyprawa kijowska 1920 roku. Warszawa, 1937; Шиловский Е.А. Контрнаступление Красной Армии в Белоруссии (14 мая – 8 июня 1920 г.). М., 1940; Зегжда Н.А. Южная группа Днепровской военной флотилии. М.; Л., 1940; Мариевский И.П. Советско-польская война 1920 года. М., 1941; Мариевский И.П. Контрудар Юго-Западного фронта. М., 1941; Кузьмин Н.Ф. Указ. соч.; История гражданской войны в СССР. Т. 5: Конец иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. Ликвидация последних очагов контрреволюции (февраль 1920 г. – октябрь 1922 г.). М., 1960. С. 63–160, 172–183; Пилсудский против Тухачевского. М., 1991; Вышчельский Л. Варшава 1920 / пер. с польск. М., 2004.

[25] Директивы командования фронтов. Т. 3: Апрель 1920 г. – 1922 г. М., 1974. С. 139–140, 141–146, 149–150; Гражданская война на Украине. Т. 3. С. 72, 81–84, 88, 90–92, 101–102, 111–112, 123, 126–127; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 19–20, 154–157; Кузьмин Н.Ф. Указ. соч. С. 71.

[26] Военное дело. 1920. № 10. Стб. 288–290; ДМИСПО. Т. III: Апрель 1920 г. – март 1921 г. М., 1965. С. 3–14, 24–27, 39–40, 46–49, 50–51, 57–65; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 1. С. 74–76; Ленин В.И. ПСС. Т. 51. С. 191; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 84.

[27] Военное дело. 1920. № 13. Стб. 386. Решение о публикации этого воззвания было принято Политбюро ЦК РКП(б) 4 мая 1920 г. (Е.А. Преображенский. Архивные документы и материалы. 1886–1920 гг. М., 2006. С. 348).

[28] Военное дело. 1920. № 11. Стб. 347; Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 186; Ленин В.И. ПСС. Т. 51. С. 193; Е.А. Преображенский. Архивные документы и материалы. С. 353.

[29] ДМИСПО. Т. III. С. 66–68.

[30] Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 141; Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника, 1870–1924: в 12 т. Т. 8: Ноябрь 1919 – июнь 1920. М., 1977. С. 497–498.

[31] Директивы Главного командования. С. 632–633, 634–635; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 16–17, 24, 28; Т. 4. С. 150–152; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 296, 303, 306–307, 317–318, 320–321, 323; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч. С. 136, 432–433, 449–450; Гражданская война 1918–1921. Т. 3. С. 342–350; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 157–161; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 215–221.

[32] Директивы Главного командования. С. 678–683; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 151–152, 153–159; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч. С. 449–450; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 161–162; Кузьмин Н.Ф. Указ. соч. С. 136–137; Военная энциклопедия. Т. 4. М., 1994. С. 28.

[33] Директивы Главного командования. С. 636–639, 684–685, 686–704; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 57–58, 59, 160–166, 167–168, 173–174, 177–189, 190, 191–193, 199–200, 202, 203–205, 206–207, 207–211, 212–214, 216–219, 222, 224–225; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 332, 335–336; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч. С. 162, 165, 166, 176–177, 458–459; Гражданская война 1918–1921. Т. 3. С. 350–361; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 161–167; Ленин В.И. ПСС. Т. 51. С. 205; Клюев Л. Указ. соч. С. 49–51, 59–60, 80–90.

[34] Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 60, 61–62, 67–68; Т. 4. С. 168–171; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 356–358, 365–366, 374–376, 377, 383, 385, 399–400, 401–402, 406; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч. С. 197–198, 204, 466–470; Гражданская война 1918–1921. Т. 3. С. 366–367; Меликов В.А. Марна – 1914 года. Висла – 1920 года. Смирна – 1922 года. С. 158–159; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 168–177; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 222–237, 245–255.

[35] ДМИСПО. Т. III. С. 138–142, 144–150, 151–152; Documents on British Foreign Policy 1919–1939. Ser. 1. Vol. VIII. London, 1958. P. 530; Манусевич А.Я. Трудный путь к Рижскому мирному договору 1921 г. // Новая и новейшая история. 1991. № 1. С. 35; Сергеев Е.Ю. Большевики и англичане. Советско-британские отношения, 1918–1924 гг.: от интервенции к признанию. СПб., 2019. С. 278–279.

[36] ДВП. Т. III: 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. М., 1959. С. 54–55.

[37] Ленин В.И. ПСС. Т. 51. С. 237–238, 240; Директивы Главного командования. С. 610–612; Известия ЦК КПСС. 1991. № 1. С. 121–122; Польско-советская война. Ч. 1. С. 130–141; Большевистское руководство. Переписка. С. 142–144; В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922 гг. М., 1999. С. 354–357; Е.А. Преображенский. Архивные документы и материалы. С. 349–350; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 96–102; Сталин. Труды. Т. 15 (июнь – август 1920). М., 2019. С. 179.

[38] ДВП. Т. III. С. 47–53, 55–60; ДМИСПО. Т. III. С. 166–169; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 1. С. 142–149.

[39] Из истории гражданской войны. Т. 3. С. 326; Ленин В.И. ПСС. Т. 51. С. 238; Директивы Главного командования. С. 613–615, 643–644, 641–642, 704–705; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 71–72, 225–226; Большевистское руководство. Переписка. С. 146–148; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч. С. 209–211; Меликов В.А. Сражение на Висле в свете опыта майско-августовской кампании 1920 г. С. 56–57.

[40] ДВП. Т. III. С. 60–61, 64–65, 78, 79–80, 191–192; ДМИСПО. Т. III. С. 177–178, 190–194, 196–200, 202, 203–207, 211–214, 216–221, 244–246; Директивы Главного командования. С. 227, 640, 643–645; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 106; Гражданская война 1918–1921. Т. 3. С. 382, прим. 1.

[41] Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 338–339, 340; Директивы Главного командования. С. 707; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 72–74, 75–76, 227–228, 230–231, 235, 237–238, 239, 243, 245–246, 252–253; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 414, 423–425; Большевистское руководство. Переписка. С. 150–151, 153–154; Сергеев Е.Н. Указ. соч. С. 70, 80, 83; Меликов В.А. Марна – 1914 года. Висла – 1920 года. Смирна – 1922 года. С. 199–203; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 178–184; Клюев Л. Указ. соч. С. 91–111; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 265–273.

[42] ДМИСПО. Т. III. С. 221–225, 239–242; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 1. С. 149–150, 161–162, 164–171, 172–173, 174–176, 177, 179–181, 184, 190–193, 194–196, 200–201, 202–205; Ч. 2. С. 6, 9–12, 45–47, 59–62, 69–81; Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР в 1919–1922 гг. Документы и материалы. М., 2004. С. 52–53, 58–59, 63–65, 69–70, 143–144; Ольшанский П.Н. Указ. соч. С. 52–89.

[43] Егоров А.И. Указ. соч. С. 61–65; Директивы Главного командования. С. 646–647; Из истории гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 338–339, 341, 343–344.

[44] Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 78–79; Директивы Главного командования. С. 647–652.

[45] Пилсудский Ю. Указ. соч. С. 124; ДМИСПО. Т. III. С. 294–295; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 184–204; Гражданская война 1918–1921. Т. 3. С. 425–436; Мариевский И.П. Советско-польская война 1920 года. С. 94; Кузьмин Н.Ф. Указ. соч. С. 254; Польша в ХХ веке. Очерки политической истории. М., 2012. С. 132.

[46] ДВП. Т. III. С. 83–86, 90–91, 93–95, 95–96, 97–98, 100–101, 119–121, 122–123; ДМИСПО. Т. III. С. 253–258, 262–263, 281–287; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 1. С. 155–160; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 108–157.

[47] Директивы Главного командования. С. 652–654, 709–710; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 253; Гражданская война 1918–1921. Т. 3. С. 416; Яжборовская И.С., Парсаданова В.С. Указ. соч. С. 230.

[48] Директивы Главного командования. С. 656–658, 711–712, 807, прим. 119; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 81–82, 84–85, 251–252, 254–256; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч. С. 295–296; Егоров А.И. Указ. соч. С. 118–119, 152; Клюев Л. Указ. соч. С. 112–122; Большевистское руководство. Переписка. С. 155–156.

[49] Троцкий Л.Д. Сочинения. Т. 17: Советская республика и капиталистический мир: (Внутреннее и международное положение республики): в 2 ч. Ч. 2: Гражданская война. М., 1926. С. 435.

[50] Директивы Главного командования. С. 617–618, 620, 655; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 81–85, 86–89, 92–95; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 440, 445, 451–452; ŁukomskiG. Walka Rzeczypospolitej o kresy północno-wschodnie 1918–1920. Polityka i działania militarne. Poznan, 1994. S. 113; Яжборовская И.С., Парсаданова В.С. Указ. соч. С. 245; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 273–301.

[51] Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 81–82, 90, 91–92, 95–96, 261–262, 263–267; Какурин Н.Е., Меликов В.А. Указ. соч. С. 346–347; Гражданская война 1918–1921. Т. 3. С. 442–462; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 212–214; Клюев Л. Указ. соч. С. 123–131.

[52] ДВП. Т. III. С. 137–139, 150–151, 156–160; ДМИСПО. Т. III. С. 301–304, 306–316, 318–323, 327–337, 339, 358–364, 379–390; Ленин В.И. ПСС. Т. 51. С. 263–264, 286, 446; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 1. С. 196–197, 207–208; Ч. 2. С. 4–5, 8–9; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 158–211; Ольшанский П.Н. Указ. соч. С. 97–106.

[53] Директивы Главного командования. С. 624–626, 665–668, 668–672, 719, 720–721; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 96–98, 103–105, 106–109, 110–112, 113–117, 118–135, 274–276, 277–278, 279, 282–288, 289–294; Т. 4. С. 186–188; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 472, 480–481, 491–494, 505; Сергеев Е.Н. Указ. соч. С. 95; Клюев Л. Указ. соч. С. 131–136; Пшибыльский А. Указ. соч. С. 214–233; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 317–346.

[54] Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 162, 164–167; Исторический архив. 1992. № 1. С. 14–29; В.И. Ленин. Неизвестные документы. С. 368–369, 370–395; Е.А. Преображенский. Архивные документы и материалы. С. 350–352; Девятая конференция РКП(б). Сентябрь 1920 года. Протоколы. М., 1972. С. 23–62, 82; Большевистское руководство. Переписка. С. 160–162.

[55] ДВП. Т. III. С. 204–206, 225–226, 245–258; ДМИСПО. Т. III. С. 394–395, 402–407, 423, 425–426, 438–439, 469–479; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 2. С. 12–13, 43, 54–59, 65–69, 81–85, 86–87, 97–110; В.И. Ленин. Неизвестные документы. С. 396–399; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 227–252; Ольшанский П.Н. Указ. соч. С. 126–152; Савченко В.Н. Указ. соч. С. 135–162.

[56] ДВП. Т. III. С. 305–307, 308–309, 328–329; ДМИСПО. Т. III. С. 467–468, 469–475, 484; Директивы Главного командования. С. 722; Директивы командования фронтов. Т. 3. С. 136–138, 294–300; Гражданская война на Украине. Т. 3. С. 718–719, 727–728, 744–745, 767–768, 775, 776–777; Борьба за Советскую власть в Белоруссии 1918–1920 гг. Т. 2. С. 520–525, 528, 552–553, 554–555; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 2. С. 111–112, 115–116, 120; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 253–255; Грицкевич А.П. Указ. соч. С. 399–436.

[57] ДВП. Т. III. С. 531–534, 353–356, 536, 618–658; ДМИСПО. Т. III. С. 476–479, 486–493, 502–514, 520–552; Польско-советская война 1919–1920. Ч. 2. С. 118–119, 121–153, 155–179, 181–214; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг. Т. 1. С. 258–348, 350–390; Ольшанский П.Н. Указ. соч. С. 153–201.

[58] Военная энциклопедия. Т. 7. М.: Воениздат, 2003. С. 557; Залусский З. Пути к достоверности // Наленч Д., Наленч Т. Юзеф Пилсудский – легенды и факты / пер. с польск. М., 1990. С. 264. По другим данным, польские войска в 1920 г. потеряли 176 814 человек, из которых 34 681 было убито и умерло от ран, 47 842 пропало без вести, а 94 291 ранено (Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 256).

[59] Михутина И.В. Так сколько же советских военнопленных погибло в Польше в 1919–1921 гг.? // Новая и новейшая история. 1995. № 3. С. 64–69; Райский Н.С. Польско-советская война 1919–1920 годов и судьбы военнопленных, интернированных, заложников и беженцев. М., 1999; Дайнес В.О. Россия – Польша. Работа над ошибками // Независимая газета. 2000. 3 ноября; Филимошин М.В. «Десятками стрелял людей только за то, что... выглядели как большевики» // Военно-исторический журнал. 2001. № 2. С. 43–48; Симонова Т.М. Поле белых крестов. Русские военнопленные в польском плену // Родина. 2001. № 4. С. 52–59; Матвеев Г.Ф. О численности пленных красноармейцев во время польско-советской войны 1919–1920 годов // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 120–126; Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: Сборник документов и материалов. М., 2004; Матвеев Г.Ф. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919–1922 годах // Новая и новейшая история. 2006. № 3. С. 47–56; Швед В.Н. Тайна Катыни. М., 2007. С. 231–313; Матвеев Г.Ф. Начало // Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях. М., 2010. С. 42–43; Матвеев Г.Ф., Матвеева В.С. Польский плен: военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах. М., 2011; Польша в ХХ веке. Очерки политической истории. С. 133.

[60] Костюшко И.И. К вопросу о польских военнопленных 1920 года // Славяноведение. 2000. № 3. С. 42–62; Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР в 1919–1922 гг.: Документы и материалы. М., 2004.

[61] Михутина И.В. Польско-советская война 1919–1920 гг. С. 248–249.

Источник: интернет-проект «Польско-советская война, 1919-1921 гг. Рижский мирный договор» Подробнее

 

Красноармейцы в польском плену

 Тема польско-советской войны 1919–1920 гг., включая Рижский мирный договор марта 1921 г., довольно детально исследована в российской, польской, украинской и белорусской историографии. На сегодня самой острой все еще остается проблема положения пленных красноармейцев в польских лагерях. Изучение истории плена и гибели красноармейцев, попавших в польские лагеря в ходе военных действий, вступило в новый этап с начала 1990-х гг., когда между Россией и Польшей происходил двусторонний обмен архивными материалами по проблемным вопросам взаимоотношений двух стран (так называемым «белым пятнам»), советской стороне были переданы копии ряда документов, касающихся истории польско-советской войны. К настоящему времени по данной теме опубликовано большое количество монографий, сборников документов, научных статей, однако по целому ряду вопросов все еще остается немало принципиальных расхождений в подходах и оценках российских и польских историков.

  Польскими историками в конце 1990-х гг. были опубликованы сборники документов по пленным красноармейцам. Так, в 1997 г. в Польше были изданы два сборника документов, подготовкой издания которых руководил З. Карпус: «Jency i internowani rosyjscy i ukrairiscy na terenie Polski w latach 1918–1924» («Российские и украинские военнопленные и интернированные на территории Польши в 1918–1924 годах») и «Tuchola. Oboz jencow i internowanych 1914–1923» («Тухоли. Лагерь военнопленных и интернированных. 1914–1923 гг.») [Karpus Z. Jency i internowani rosyjscy i ukrairiscy na terenie Polski w latach 1918–1924. Torun, 1997; Tuchola. Oboz jencow I internowanych 1914–1923. Opraz. Z. Carps, W. Rezmer. Torun, 1997]. В первой работе проводится четкое разграничение между судьбой и условиями содержания «украинских» и российских («большевистских») военнопленных. Особое место отводится рассмотрению вопроса о членах антисоветских формирований в польском плену. Содержание в лагерях интернированных в Восточной Галиции украинцев было весьма удовлетворительным [Karpus Z. Jency i internowani rosyjscy i ukrairiscy, P. 52].

Историю «российских» военнопленных З. Карпус начинает с лагерей Тухоли, Черск и Гданьск, созданных Пруссией и Австро-Венгрией осенью 1914 г. в Гданьском Поморье. По мнению автора, вина за первые тысячи погибших россиян «лежит на немцах и австрийцах». После 1918 г., чтобы спасти лагеря от разрушения, разграбления местными жителями и в «военно-политических целях», их стали использовать польские власти. Для польских авторов подробное описание «немецкой истории» польских лагерей является важным методологическим принципом. Они, как правило, проводят сравнение польских лагерей с немецкими лагерями для военнопленных периода Первой мировой войны. Цель этого сравнения – показать, что «условия обращения и условия жизни большевистских заключенных в лагере … не сильно отличались от заключенных стран Антанты во время Первой мировой войны» [Tuchola. Oboz jencow I internowanych, P. VIII].

  З. Карпус отстаивает цифру в 110 тысяч «большевистских пленных», находившихся на территории Польши к моменту окончания польско-советской войны [Karpus Z. Jency i internowani rosyjscy i ukrairiscy, P. 64]. Автор признает, что условия содержания в лагерях, «особенно на переломе 1919/1920 и 1920/1921 гг., действительно, были очень тяжелые», но не настолько, чтобы в результате этого умерло от голода, холода или эпидемии свыше 60 тысяч красноармейцев. Основными причинами чрезвычайно высокой смертности З. Карпус называет случайно возникавшие в лагерях инфекционные болезни: грипп, холера, дизентерия, тиф.

  В 1994 г. в опровержение определения лагеря Тухоли как польского «лагеря смерти» была опубликована статья З. Карпуса «Oboz jencow nr 7 w Tucholi (1914–1921)» («Лагерь военнопленных номер 7 в Тухоли (1914–1921)»). Истории Стржалково – второго «центрального лагеря для большевистских военнопленных» – посвящены исследования польского историка В. Ольшевского [Olszewski W. Jency i internowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915–1921. Warszawa: Wydawnictwo Rytm, 2012]. Автором был составлен поименный список захороненных в Стшалково в 1915–1921 гг. В другой работе В. Ольшевского «Красноармейцы и интернированные, умершие в лагере для военнопленных Стшалково в 1919–1921 гг.» [Ольшевский В. Красноармейцы и интернированные, умершие в лагере для военнопленных Стшалково в 1919–1921 гг. / [пер. с польск. В.Т. Веденеевой]. М.: Политическая энциклопедия, 2013. 461 с.], изданной на русском языке, приведен список умерших в Стржалково, красноармейцев среди них – около шести тысяч человек. Автор цитирует большое количество документов, описывающих условия пребывания пленных в лагере: голод, холод, отсутствие элементарных бытовых и санитарных условий, частые эпидемии, которые приводили к высокой смертности красноармейцев. Делая вывод о причинах высокой смертности, В. Ольшевский заявляет, что вина Польши в смертях пленных «обусловлена самой обычной неразберихой – в широком смысле этого слова, наиболее уместного здесь» [Ольшевский В. Красноармейцы и интернированные, С. 28].

  В предисловии к сборнику документов «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.» [Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг. Сборник документов и материалов. М.: СПб.: Летний сад, 2004. 912 с.] З. Карпус и В. Резмер утверждают, что в период с февраля 1919 по октябрь 1921 г. в польском плену умерло не более 16–17 тысяч пленных красноармейцев [Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг. С. 25–26, 28]. Эти же цифры называют в своей статье в коллективной российско-польской монографии 2017 г. «Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях» [Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: Научное издание / Под общ. ред. А. В. Торкунова, А. Д. Ротфельда. Отв. ред. А. В. Мальгин, М. М. Наринский. М.: Аспект Пресс, 2017. 823 с.] Д. Липиньская-Наленч и Т. Наленч. Численность польских военнопленных варьируется от 60 тысяч человек по документам Центрального управления по делам эвакуации до 44 тысяч по информации польских военных ведомств [Белые пятна – черные пятна. С. 70–71].

  По утверждению авторов, в Советской России эпидемии уносили жизни большого числа военнопленных, но они указывают, что точных данных о масштабе эпидемий нет, так как у польских исследователей не было доступа к документам. Со ссылкой на данные членов польской делегации в составе смешанной межгосударственной комиссии по репатриации авторы утверждают, что в российских лагерях умерло 35% польских военнопленных, а на родину вернулось 26 440 человек [Белые пятна – черные пятна. С. 71–72].

  В 2021 г. в Институте национальной памяти Польши был презентован сборник статей «Военнопленные 1920», изданный как на польском, так и на русском языках [Военнопленные 1920. Краков–Варшава 2020. 280 с.]. В статье «Польские военнопленные в советском плену» Вальдемар Резмер рассматривает положение польских военнопленных в 1920 г. в Советской России [Резмер В. Польские военнопленные в советском плену // Военнопленные 1920. Краков–Варшава 2020. С. 69–165]. Резмер ведет подсчет плененных польских солдат на основании количества потерь Войска Польского, понесённых во время польско-советской войны. Автор считает, что около 44 000 солдат Войска Польского, пропавших без вести, находились в советском плену [Военнопленные 1920, С. 94]. По его оценкам, в период с марта 1921 г. до середины 1922 г. в Польшу в процессе репатриации вернулись 34 839 военнопленных. Еще несколько сотен человек в это же время бежал из советских лагерей, тюрем, рабочих отрядов, из госпиталей, во время транспортировки. В итоге получается примерно 35,5 тысяч военнопленных, вернувшихся в Польшу [Военнопленные 1920, С. 111] (включая около 10 тысяч поляков 5-й Сибирской армии Колчака). От двух до трех тысяч поляков остались добровольно в России [Военнопленные 1920, С. 112]. Остальные, в оценке Резмера, были «убиты сразу после поимки, погибли в лагерях или тюрьмах, умерли во время транспортировки в лагеря, в самих лагерях, во время репатриации в Польшу или погибли при неизвестных обстоятельствах».

  Описывая положение польских военнопленных в советских лагерях, Резмер отмечает, что под лагеря использовались самые разнообразные объекты (заброшенные казармы, монастыри, склады, постройки), часто «совершенно не приспособленные для размещения больших групп людей», в которых не хватало проточной воды, канализации, освещения и отопления, не было ни кроватей, ни нар, военнопленные спали на полу, часто каменном или из взбитой глины, им не давали постельного белья, одеял, они редко могли (или вообще не могли) воспользоваться баней или стирать бельё [Военнопленные 1920, С. 152.]. Следствием недоедания, нахождения в холодных, грязных и затхлых помещениях, отсутствием возможности постирать белье было распространение вшей и клопов. Это послужило идеальной основой для распространения инфекционных заболеваний. В целом задача данной работы Резмера – показать, что отношение советской власти к польским военнопленным и их положение в советских лагерях было нисколько не лучше, чем красноармейцев в лагерях Польши. Доказательная база у автора слабая и нередко публицистическая, но исследования в этом направлении, очевидно, будут активно продолжаться.

  Первые статистические данные о красноармейцах, вернувшихся из польского плена на родину были опубликованы в 1993 г. в статистическом сборнике «Гриф секретности снят: Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и конфликтах» [Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование / В.М. Андроников, П.Д. Буриков, В.В. Гуркин и др.; под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Воениздат, 1993. 415 с.], в котором приводились сводные данные о потерях армии и флота со времен Гражданской войны до войны в Афганистане. Со ссылкой на сведения мобилизационного управления штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА) составители сборника называют число вернувшихся из Польши военнопленных – 75 699 человек [Гриф секретности снят, С. 30, 34]. Положение пленных красноармейцев в польском плену стало предметом тщательного изучения со стороны российских историков [Иванов Ю.В. Задолго до Катыни. Красноармейцы в аду польских концлагерей // Военно-исторический журнал. 1993. № 12; Иванов Ю.В., Филимошин М.В. Все пленные были парализованы ужасами // Военно-исторический журнал. 1995. № 5; Симонова Т.М. «Поле белых крестов». русские военнопленные в польском плену // Родина. 2001. № 4. С. 53; Она же Русские пленные в польских лагерях. 1919–1922 гг. // Военно-исторический журнал. 2008. № 2. С. 60–63 и т.д. см. список литературы]. Первым таким исследованием, в котором на основе новых архивных материалов рассматривался вопрос об общей численности советских военнопленных в польском плену, стала монография 1994 г. И.В. Михутиной «Польско-советская война 1919–1920 гг.» [Михутина И.В. Польско-советская война 1919–1920 гг. / Отв. ред. Ю.С. Новопашин; Рос. АН, Ин-т славяноведения и балканистики, Междунар. фонд югослав. исслед. и сотрудничества "Слав. летопись". М.: ИСБ, 1994. 322, [1] с.]. В последовавшей за книгой статье И.В. Михутина называет цифру плененных красноармейцев в 165 550 человек [Михутина И.В. Польско-советская война 1919–1920 гг., С. 66]. В 1999 г. Институтом российской истории РАН была опубликована монография Н.С. Райского «Польско-советская война 1919–1920 гг. и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев» [Райский Н.С. Польско-советская война 1919–1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев. М.: Институт российской истории РАН, 1999. 89 с.]. Исследование написано в основном на материалах российских архивов, а также советских и польских открытых источников. Автор приводит многочисленные данные о погибших в плену красноармейцах в отдельных лагерях в разные периоды, однако ни методики подсчета пленных и погибших, ни конечной цифры так и не выводит.

  Наиболее полными и систематическими исследованиями вопроса пребывания красноармейцев в польском плену являются работы российского историка Г.Ф. Матвеева. Как он сам отмечает, погружение в проблему началось с написания рецензии на подготовленную в Польше публикацию сводок III (оперативного) отдела генерального штаба Войска Польского, которая в итоге вылилась в статью «О численности пленных красноармейцев во время польско-советской войны 1919–1920 годов» [Матвеев Г.Ф. О численности красноармейцев во время польско-советской войны 1919-1920 годов // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 120–126]. В этой публикации историком была предложена обоснованная методика подсчета пленных в польских лагерях. В качестве ответственного составителя Г.Ф. Матвеев выступил при подготовке сборника документов «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.».

  Знаковым событием в отечественной историографии последних лет стал выход в свет монографии Г.Ф. Матвеева и В.С. Матвеевой «Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах» [Матвеев Г.Ф., Матвеева В.С. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах / Г. Ф. Матвеев, В. С. Матвеева. Москва, 2011. Сер. Klio. 173 с.]. В основу исследования легли документы из российских, польских, швейцарских архивов, а также опубликованные источники и мемуары. В работе охарактеризован существующий корпус источников, проведен обзор современной историографии, дан сравнительный анализ методологических подходов и концепций. Авторами предпринята попытка установить общую численность попавших в польский плен красноармейцев, а также проследить их путь с момента пленения до возвращения на родину по репатриации.

  В исследованиях Г.Ф. Матвеева описывается сложная система различных заведений для военнопленных, действовавшая в Польше. Историк рассматривает пребывание красноармейцев на дивизионных сборных пунктах, распложенных в зоне боевых действий, затем на фронтовых пересыльных и распределительных станциях и только потом уже в стационарных лагерях, которые располагались во внутренних районах страны. При большом наплыве пленных в Польше создавались и временные концентрационные лагеря (1920 г.). Лагеря и станции по несколько раз меняли свои функции, открывались и закрывались, ограничения на контингент заключенных не всегда соблюдались. Основными лагерями для красноармейцев являлись Стшалково, Домбе, Тухоли, Демблин, Вадовице, Брест-Литовск [Матвеев Г.Ф. Предисловие российской стороны // Красноармейцы, С. 11, 77–80].

  К настоящему времени имеющиеся принципиальные разногласия между российскими и польскими историками по ключевым вопросам пребывания и гибели красноармейцев в польском плену в 1919–1922 гг. преодолеть не удалось.

 

Тексты статей

Публикации Г.Ф. Матвеева - доктора исторических наук, профессора,

заведующего кафедрой истории южных и западных славян

Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

***

Матвеев Г.Ф. "Предисловие российской стороны "

Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг. Сборник документов и материалов. М.:; СПб.: Летний сад, 2004. С. 4-16.

 

    Российско-польские отношения на протяжении всей их многовековой истории никогда не были ни простыми, ни безоблачными. Начиная со  времен Киевской Руси не раз сходились в бою русские и польские дружины и полки, принося одним радость победы, а другим горечь поражения. Не стал в этом отношении исключением и XX век, на протяжении которого дважды Россия и Польша оказывались по разные стороны линии фронта. Первое в новейшей истории военное столкновение России и Польши произошло в сложнейший для обоих государств период. Россия, пережив Первую мировую войну и две революции 1917 г., погрузилась в пучину гражданской войны, сопровождавшейся возникновением на месте ее вчерашних  национальных окраин независимых государств, добивавшихся признания  мировым сообществом. В результате этого оставался открытым вопрос не только о социально-политическом устройстве России, но и о ее границах, поскольку на западе и юге она таковых фактически не имела. Большевики, признавая право наций на самоопределение в качестве инструмента  борьбы с самодержавной и. буржуазной государственностью, после прихода к власти не намеревались осуществлять его в России на практике.

   В свете исповедуемой ими в то время теории мировой социалистической революции они крайне нуждались в удержании под своей властью национальных окраин, особенно западных, так как только через их территорию можно было пробиться к европейскому пролетариату и успешно завершить начатое ими в октябре 1917 г. дело социалистической революции. Особое значение в  связи с этим приобретали для Кремля территории Украины и Белоруссии, где местные политические элиты вели строительство национальных государств. Поэтому большевики не останавливались ни перед чем, даже военными действиями, чтобы установить там советскую власть. В 1918 г. Польша, после 123 лет неволи и господства Австро-Венгрии, Германии и России, возвращалась к независимому государственному существованию. Процесс этот был достаточно долгим. Только в конце января - начале февраля 1919 г. державы Антанты признали польское правительство, но молодая республика не имела границ. Было лишь известно мнение президента США В. Вильсона, что в ее состав должны войти территории с безусловно польским населением.

   А это означало, что Польше была уготована участь стать небольшим европейским государством, площадью не более 200 тыс. кв. км. По мнению польских руководителей и большинства политиков, в случае такого развития событий их страна оказалась бы слабой и не способной противостоять диктату соседей - Германии и России. Выходом из ситуации они считали существенное расширение территории независимой Польши, в том числе и за счет земель, которые до разделов XVIII в. входили в состав Речи Посполитой. Трудность реализации этих планов заключалась в том, что одновременно права на эти же земли предъявляли и другие государства - Чехословакия, Германия, Западно-Украинская Народная Республика, Украинская Народная Республика, Украинская Советская Республика, Литовско-Белорусская Советская Республика, Белорусская Советская Республика, Литовская Республика. Острота территориальных противоречий была столь велика, что ни в одном из случаев не удалось найти их мирного решения. В ходе военных действий с соседними государствами в 1918-1920 гг. потери Войска Польского погибшими и умершими составили более 50 тыс. солдат и офицеров[1].

  Большая их часть пришлась на войну с  советскими республиками, известную как польско-советская война 1919-1920 гг. Польско-советская война возникла в результате столкновения Войска Польского с Рабоче-Крестьянской Красной Армией после установления советской власти в Белоруссии и на Украине. Первое боевое столкновение произошло в Березе-Картуской в Западной Белоруссии 13 февраля 1919 г.[2] Боевые действия длились 20 месяцев, до 18 октября 1920 г., когда на польско-советском фронте вступило в силу подписанное за 6 дней до этого перемирие. И лишь 19 марта 1921 г. в Риге был заключен мирный договор, позволивший сторонам вступить в новый этап взаимоотношений, достаточно прохладных, натянутых, полных взаимных подозрений. 
  Формально Польша не объявляла войны советским республикам, поскольку в то время они никем в мире не признавались не только де-юре, но и де-факто. Ход военных действий на польском фронте во многом диктовался развитием событий в России и на Украине, соотношением сил красных и белых. Определяющее влияние на всю восточную политику Польши, по крайней мере, до лета 1920 г., оказывал Ю. Пилсудский, глава (начальник) Польского государства, Верховный главнокомандующий Войска Польского. Он не был сторонником белого движения, опасаясь, что в случае его победы Польше не удастся удержать в своем составе бывший Западный край, т.е. Западную Белоруссию и Западную Волынь. Включение этих земель в состав Польши Пилсудский считал обязательным условием ее безопасности на востоке. Проведя успешные наступательные операции весной-летом 1919 г., в ходе которых были захвачены Луцк и Ровно, Барановичи, Гродно, Вильнюс, Минск, Пилсудский в октябре 1919 г., когда в Микашевичах начались  советско-польские переговоры по гуманитарным вопросам, приостановил активные наступательные действия в Белоруссии и на Украине. Это позволило советскому правительству сосредоточить основную часть сил на борьбе с Деникиным.  

  Отказ от активных наступательных операций действовал до конца апреля 1920 г. За это время полякам удалось существенно повысить боеспособность своей молодой армии и подготовить ее к новой наступательной операции стратегического характера, на этот раз на Украине. В апреле были заключены политический договор и военная конвенция с правительством УНР, которое после изгнания с территории Украины Красной Армией укрылось на оккупированной поляками территории Волыни. Польская сторона, взамен за отказ главы УНР С. Петлюры от претензий на Восточную Галицию и Западную Волынь, обязалась помочь ему восстановить свою власть на Украине. 25 апреля 1920 г. союзники нанесли удар по советским армиям на  Украине и уже в начале мая захватили Киев. Успех операции в немалой степени был обеспечен добровольной сдачей в плен частей бывшей армии Западно-Украинской Народной Республики, перешедших в 1920 г. на службу в Красную Армию. Однако ожидаемого результата польское наступление на Украине не дало, так как советское командование сумело вывести большую 
часть войск из-под удара. 
  В начале июня 1920 г., после переброски на Западный фронт 1-й Конной армии С. М. Буденного, польский фронт был прорван, началось советское контрнаступление вначале на Украине, а затем и в Белоруссии. Его успех возродил у Кремля надежду на то, что на штыках Красной Армии удастся принести социалистическую революцию в Европу. В связи с этим было принято решение не останавливаться на так называемой линии Керзона, более или менее соответствовавшей этнической границе проживания польского и восточнославянского населения, а продолжать наступление на Варшаву. Это было сугубо политическое решение, не подкрепленное взвешенным анализом реального соотношения сил. Стремительно откатывавшаяся на запад польская армия была деморализована, но не разгромлена, удалось сберечь большую часть личного состава. По мере приближения Красной Армии к польским землям в Польше нарастал патриотический подъем, спешно формировались новые воинские части, в том числе и добровольческие. 
   Начавшееся в августе Варшавское сражение было долгим и упорным,  попытки М.Н. Тухачевского, командовавшего Западным фронтом, взять Варшаву фронтальным штурмом и обойти ее с севера, успеха не принесли. Застопорилось продвижение вперед советского Юго-Западного фронта, 1-я Конная армия застряла под Львовом. 16 августа ударная польская группировка смяла слабую советскую Мозырскую группу и вышла в тыл советским войскам. Удар был стремительным и неожиданным, Западный фронт, понеся огромные потери, буквально развалился. Началось отступление его частей из-под Варшавы. Часть советских войск вынуждена была перейти границу Восточной Пруссии и была там интернирована. Поляки совместно с петлюровскими частями  активизировали боевые действия против войск советского Юго-Западного фронта, заставив и его отступать на восток. 

   В конце сентября поляками была успешно завершена Гродненская, или Неманская наступательная операция, в результате которой в их руках оказалась вся Западная Белоруссия. Обе стороны не имели достаточных сил для решительной победы, а продолжать вялотекущие боевые действия еще одну зиму не имело смысла ни с военной, ни с политической точки зрения. Поэтому договоренность о перемирии, достигнутая сторонами конфликта на мирных переговорах, начавшихся еще во время Варшавского сражения, была встречена большинством в политических кругах Варшавы и Москвы положительно, хотя военные по-прежнему рвались в бой. 

   Польско-советская война стала тяжелым испытанием для обеих сторон. Велики были разрушения в Западной Украине, Западной Белоруссии и Восточной Польше, по территории которых несколько раз прокатывался огненный вал войны, страдало все народное хозяйство воюющих государств. Но самыми болезненными были людские потери. Как уже упоминалось выше, именно на эту войну пришлась большая часть польских потерь. Советские потери в войне с Польшей точно не установлены. Цифра 17 544 убитых и раненых бойцов и командиров Западного и Юго-Западного фронтов в 1920 г.[3] не может не вызывать обоснованного скептицизма, так как только в Варшавском сражении погибло, по польским данным, около 25 тыс. красноармейцев. Как известно, Юго-Западный фронт вел в 1920 г. боевые действия не только с поляками, но и с Врангелем. В каждой войне, если только она не бесконтактная, солдаты не только гибнут на полях сражений, но и попадают в плен. Не стала в этом отношении исключением и польско-советская война.

  Первых 80 красноармейцев  поляки взяли в плен уже в том самом первом бою с Красной Армией, о котором упоминалось выше[4]. И продолжали брать их до последнего дня войны[5]. Вопрос о том, сколько военнослужащих Красной Армии оказалось в польском плену с февраля 1919 г. до 18 октября 1920 г. и находилось там до возвращения на родину по соглашению о репатриации от 14 февраля 1921 г., все еще не получил удовлетворительного ответа. Это хорошо видно на примере работы «Гриф секретности снят», наиболее репрезентативной по проблеме потерь советских Вооруженных Сил. В ней сообщаются только совокупные данные о пленных и без вести пропавших: 37 839 человек в 1919 г., 122 130 человек — в 1920 г.[6]. Из них в 1920 г. на Западный фронт приходится 53 805 человек, на Юго-Западный - 41 075 человек[7]. Театр военных действий с Польшей отдельно не выделяется. Отсутствие точных сведений только о пленных объясняется прежде всего их отсутствием в отечественных источниках. Совершенно очевидно, что в условиях боевых действий, особенно при отступлении, невозможно было с уверенностью сказать, какова судьба бойца или командира, который выбыл из строя. 

  Он мог погибнуть в бою и быть похороненным противником или местным населением, дезертировать (что случалось весьма часто в годы гражданской войны), перебежать на сторону врага, попасть в плен. Лишь в отдельных, крайне редких случаях в советских документах встречаются разрозненные данные о количестве пленных за тот или иной период времени. Встречающиеся в советских дипломатических документах сведения о 130 тыс. красноармейцах, попавших в плен к полякам, не подкреплены какими-либо документами. Совершенно естественно, что сведений о пленных красноармейцах, в том числе и их количестве, значительно больше должно быть в польских источниках. Эти сведения попадали в ежедневные рапорты и доклады подразделений, частей и соединений, направляемые вышестоящему командованию. Пленных нужно было допрашивать, размещать, охранять, кормить, проводить их санитарную обработку, одевать, лечить и т.д., и все это делалось на основании инструкций и приказов, которые готовили специальные подразделения в Министерстве военных дел, Верховном командовании Войска Польского, армейских и дивизионных штабах и затем контролировали их исполнение. В соответствии с принятым в 1907 г. на международной  конференции в Гааге Положением о законах и обычаях сухопутных войн  каждая воюющая сторона была обязана учредить особые справочные бюро для сбора сведений о военнопленных, «чтобы быть в состоянии давать ответы на все вопросы, направленные к ним»[8].

  В Польше такая служба - Центральное бюро по делам военнопленных - была создана в 1920 г. Заключенное 24 февраля 1921 г. польско-советское Соглашение о репатриации  предусматривало предоставление сведений обо всех пленных красноармейцах, из чего следует, что польская сторона ими располагала. Однако такие сведения Польшей предоставлены не были, архив Центрального бюро регистрации военнопленных военного министерства Польши, видимо, погиб, нет  полной документации всех заведений для пленных (сборных, пересыльных и распределительных станций, стационарных и временных лагерей военнопленных, рабочих команд). 
  Охарактеризованное выше состояние корпуса источников, следует считать главной причиной того, что вопрос о численности красноармейцев в польском плену до сих пор не решен удовлетворительно. В настоящее время по нему между польскими и российскими историками и публицистами ведется дискуссия. В Польше приоритет в изучении вопроса принадлежит 3. Карпусу, считающему, что всего к моменту окончания военных действий в польском плену оказалось около 110 тыс. красноармейцев. Это были 90 тыс., взятых в плен с начала боев за Варшаву и до 18 октября 1920 г., и 15-20 тыс. плененных с февраля 1919 г. по июль 1920 г.[9] Свои расчеты Карпус подтверждает и путем суммирования сведений о 66 762 пленных красноармейцах, возвращенных на родину по репатриации на 15 октября 1921 г., примерно 25 тыс. пленных, вступивших в антисоветские формирования на стороне Польши, 16-18 тыс., умерших в лагерях от ран, болезней и недоедания, и нескольких тысячах, судьба которых прослеживается по документам[10]

  Кажущийся на первый взгляд безупречным, этот подсчет на самом деле таковым не является. По советским данным, на ноябрь 1921 г. на родину организованно вернулось 75 699 пленных[11]. Эти сведения подтверждаются достоверным польским источником о репатриации из Польши до сентября 1922 г. более 78 тыс. пленных[12]. Кроме того, согласно весьма достоверным польским источникам, в конце 1919 г. в Польше было не 7096 пленных красноармейцев[13], а более 13 тыс.[14] Известно также, что и после формального завершения репатриации военнопленных в октябре 1921 г., поляки  оставили в качестве заложников до февраля 1922 г. около 1 тыс. советских  пленных. Если суммировать все эти данные, число пленных возрастет еще на 16  тыс. человек, т.е. более чем на 14%. Нельзя согласиться и с утверждением, что с конца сентября 1919 г. до 25 апреля 1920 г. боевых действий на польско-советском фронте не было, поэтому численность пленных не  возрастала[15]. Не проводились только крупные наступательные операции, за исключением захвата поляками в начале января 1919 г. Двинска (Даугавпилса). Но бои местного значения не прекращались ни на один день.  Сводки оперативного отдела польского Верховного командования по-прежнему регулярно сообщали о взятии красноармейцев в плен. Это подтверждается также российскими материалами. По данным штаба 8-й СД, с 30 октября по 25 декабря 1919 г. ее потери пленными и без вести пропавшими составили 2970 человек[16]. А всего на польском фронте в Белоруссии в это время действовали 6 стрелковых и одна кавалерийская дивизия. Кстати, по польским данным из этой дивизии за указанное время было пленено немногим более 300 человек. Что касается российских исследователей, то разброс оценки ими численности оказавшихся в плену красноармейцев достаточно велик. И. В. Михутина, первая из российских исследователей, обратившихся к этой проблеме, пришла к выводу, что в общей сложности в плен попало 165 550 человек[17].

  Т.М. Симонова на основании данных, извлеченных из фонда II отдела Генерального штаба Войска Польского, хранящегося в РГВА, подсчитала, что пленных красноармейцев только в 1920 г. было 146 813 человек[18]. Называются и меньшие цифры, правда, без указания на источники, на основании которых проводились подсчеты. Н. С. Райский склоняется к 150 тыс.[19], Ю. В. Иванов и М. В. Филимошин полагают, что пленных было около 130 тыс.[20] О. Дайнес считает, что, скорее всего, их было от 130 до 150 тыс. человек[21], П. Аптекарь соглашается с оценкой 3. Карпуса[22]. В процессе подготовки сборника появилась уникальная возможность  полноценно работать с документами по проблеме из российских и польских архивов. Основой для подсчета количества оказавшихся в польском плену красноармейцев стал единственный полностью сохранившийся польский официальный источник - ежедневные сводки III (оперативного) отдела Верховного командования Войска Польского, скрупулезно фиксировавшие (правда, не всегда в цифровом выражении) все случаи взятия красноармейцев в плен. Начиная с 11 января 1919 г. они имели гриф «Секретно», печатались примерно в 80 экземплярах и предназначались для весьма ограниченного круга адресатов в военном и политическом руководстве страны. Эти сводки, хранящиеся в  фондах польского Центрального военного архива, были опубликованы в 1999 г.[23]

  Естественно, приводимые в сводках данные нельзя считать абсолютно достоверными и полными, они нуждаются в тщательной критической проверке. Но в настоящее время это единственный источник, содержащий систематические сведения о количестве красноармейцев, попавших в польский плен, а не оказавшихся в лагерях. Ведь согласно существовавшей в период Первой Мировой войны трактовке Положения о законах и обычаях сухопутных войн, «военнопленными почитаются попавшие под власть неприятеля комбатанты, как активные (действительно сражающиеся), так и пассивные (находящиеся при войске, но активно не сражающиеся лица, или «некомбатанты»...)[24]. В результате подсчета численности захваченных в плен красноармейцев по сводкам оперативного отдела Верховного командования Войска Польского[25] оказалось, что с 13 февраля 1919 г. по 18 октября 1920 г. польские военные сообщили о пленении не менее 206 877 военнослужащих Красной Армии. Достоверность этих данных была проверена путем их сопоставления со сведениями о потерях Красной Армии, извлеченными из советских документов, хранящихся в фондах РГВА, с материалами других отделов польского Верховного командования и военного министерства, прежде всего II (военная разведка и контрразведка) и IV (интендантство), данными фронтов и армий, отчетами проверяющих фронтовые заведения для пленных, данными, приводимыми в работах польских и советских военачальников той войны, посвященных крупнейшим операциям, в периодических и справочных изданиях, результатами исследований, в том числе по истории отдельных польских частей и соединений в период войны 1919-1920 гг. 

  В ходе исследования была установлена весьма высокая достоверность приводимых в сводках III отдела Верховного командования Войска Польского сведений о пленных для периода до Варшавского сражения. Практически ни в одном из случаев, когда была возможность их сопоставления с данными документов Красной Армии и других источников, серьезного завышения обнаружено не было. Что же касается сведений, относящихся ко времени от начала боев за Варшаву до перемирия, то здесь картина более сложная, в том числе и из-за нехватки достоверных советских сведений о потерях после 16 августа 1920 г., и подругам причинам. По уточненным данным, за 20 месяцев войны всего в польском плену оказалось, видимо, около 157 тыс. красноармейцев. Динамика пленения выглядела следующим образом. С начала войны и до начала польского наступления на Украине 25 апреля 1920 г. в плен попало более 36 400 военнослужащих Красной Армии, с 25 апреля до 6 июня 1920 г., в ходе польского наступления на Украине и активизации военных действий в Белоруссии к ним прибавилось еще более 35 тыс. человек, во время наступления с 6 июня до 15 августа советские потери пленными составили более 9600 бойцов, а с 16 августа до перемирия - около 75 тыс. человек, в том числе в ходе сражения за Варшаву порядка 45 тыс. Все стороны жизни пленных: транспортировка, содержание,  продовольственное, денежно-вещевое довольствие, медицинское обслуживание и т.д. регулировались специальными инструкциями, которые постоянно  дорабатывались и уточнялись польским командованием. Но эти директивные документы нередко нарушались или просто игнорировались администрацией лагерей, пересыльных и сборных пунктов для пленных. Попавшие в плен красноармейцы после допроса направлялись на  дивизионные сборные пункты, расположенные в зоне боевых действий, а затем на фронтовые пересыльные и распределительные станции, где они  проходили санитарную обработку и карантин. И только после этого они  направлялись во внутренние районы страны, где размещались стационарные лагеря для военнопленных и интернированных. Транспортировка в тыл нередко становилась серьезным испытанием, из которого не все выходили живыми. Часто их в пути не кормили, в холодное время года полураздетые пленные перевозились в холодных вагонах, не соблюдались требования санитарии и гигиены и т.д. Достаточно высокой была смертность и на самих пересыльных и распределительных станциях для пленных. Не лучше было положение пленных и в стационарных лагерях, многие из  которых достались Польше в наследство от Германии и Австро-Венгрии,  содержавших здесь пленных в первую мировую войну.

  Основные лагеря располагались в Стшалково, Вадовице, Ланьцуте, Домбе, Демблине, Брест-Литовске, Тухоли, Пикулицс и Щиперно. Кроме того, при большом наплыве пленных создавались временные концентрационные лагеря. В частности, в разное время они были  открыты в Коростене, Житомире, Баре, Фридриховке (все на Украине в апреле-мае 1920 г.), Седлъце (август-сентябрь 1920 г), Александрове-Куявском, Острове и т.д. Продовольственные трудности в стране (хотя в Польше в 1919-1921 гг. голода не было) — только одна из причин того, что пленные в лагерях часто не получали даже положенный им скромный паек (ежедневно 500 г хлеба, 150 г мяса, 700 г картофеля, 150 г стручковых или муки, 1 г жиров, соль, лук и некоторые специи, 2 порции кофе) и голодали. Известны случаи, когда пленные ели сырые корнеплоды, траву, картофельные очистки, мясо павших животных и т.п. Несколько легче было положение пленных в рабочих командах, им полагался полный солдатский паек, но и там нередкими были случаи злоупотреблений со стороны командиров и охраны. Условия содержания практически во всех стационарных лагерях пленных были очень тяжелыми. Наиболее распространенными недостатками были: сырые, плохо отапливаемые, непроветриваемые бараки и полуземлянки, отсутствие сенников, одеял и постельного белья; недостаточное, плохое и нерегулярное питание, в том числе и вследствие воровства работников лагерных служб; грубое, временами и жестокое обращение с пленными; недостаток обуви и одежды, низкая пропускная способность бань, прачечных, дезинфекционных установок. Все это мешало поддерживать нормальные санитарные условия содержания пленных. В результате в лагерях  систематически вспыхивали эпидемии сыпного, брюшного и возвратного тифа, дизентерии, гриппа и даже холеры, уносившие жизни тысяч пленных. Но это не значит, что военнопленные только страдали. Военнопленные имели возможность удовлетворять свои религиозные потребности, посещать курсы по ликвидации неграмотности, читать польские и русскоязычные газеты, в том  числе и издававшиеся в лагерях, участвовать в художественной самодеятельности (хоры, драмкружки), посещать лагерные кинотеатры. В лагерях работали буфеты. Из числа пленных избирались кухонные комиссии, в обязанности которых входило получение продуктов на складах и наблюдение за их закладкой в котлы. Действовали коммунистические ячейки, особенно после заключения мира. Активную пропаганду вели также представители различных антисоветских организаций: Б. Савинкова, С. Булак-Балаховича, С. Петлюры и др. Здоровые, имеющие одежду и обувь пленные использовались  (официально с весны 1920 г.) на работах вне лагерей в составе рабочих команд и железнодорожных рот. Их число не было постоянным.

  По приказу Министерства военных дел в рабочей команде должно было находиться 300 пленных (хотя встречались команды, в которых было до 500 пленных), а в железнодорожной роте - 250. Всего в 1921 г. в обоих типах рабочих команд было около 25 тыс. пленных красноармейцев. Условия жизни в рабочих командах не всегда отличались в лучшую сторону от лагерей: неприспособленные помещения, недостаток одежды и обуви, плохая организация медицина помощи, низкий уровень санитарии и гигиены, тяжелая работа, высокая заболеваемость и смертность и т.д. 

  Пленных также направляли на работы в сельские хозяйства и частные заведения, расположенные рядом с лагерями. На ноябрь 1920 г. на этих работах было занято около 10 тыс. пленных. На протяжении 1919-1920 гг. в Польше оформилась достаточно  разветвленная система, занимавшаяся делами военнопленных красноармейцев. Ее составили: специальные органы в военном министерстве, ведавшие стационарными лагерями и рабочими командами военнопленных, а также осуществлявшие общий контроль за заведениями для пленных; аналогичные органы в Верховном командовании Войска Польского, которые ведали фронтовыми сборными и пересыльными пунктами; представители других департаментов и отделов (интендантство, санитария, разведка и  контрразведка). Во многом благодаря их деятельности выявлялись и устранялись злоупотребления и недостатки в работе заведений для пленных. Для возродившей в ноябре 1918 г. свою государственность Польши весьма важной была проблема ее международного имиджа как цивилизованного, демократического государства, а это в определенной степени зависело и от отношения к пленным. В 1919 г. была создана специальная парламентская комиссия, контролировавшая положение заключенных, военнопленных и интернированных. Поляки на протяжении 1919-1921 гг. неоднократно давали разрешение на посещение. Стационарные заведения для пленных посещались представителями союзнических военных миссий,  общественных организаций, например, Ассоциации христианской молодежи Америки (ИМКА), Красного Креста (международного, американского, английского, украинского) и даже Лиги наций. Общественные организации  направляли своих представителей для работы в стационарных лагерях на постоянной основе в качестве медперсонала, распределителей гуманитарной помощи, организаторов досуга пленных и т.д. 
  Одним из последствий их деятельности являются достаточно многочисленные достоверные свидетельства не только тяжелого положения пленных, но и мер, предпринимавшихся польскими военными властями, в том числе и на самом высоком уровне, по его улучшению. Особенно активизировались эти усилия после окончания военных действий, когда реальные очертания приобрела проблема обмена военнопленными. В это время получил  возможность заняться судьбой пленных советский Российский Красный Крест. В сентябре 1920 г. в Берлине между организациями Польского и Российского Красного Креста было подписано соглашение об оказании помощи находящимся на их территории военнопленным другой стороны. Эту работу  возглавили видные правозащитники: в Польше - Стефания Семполовская, в Советской России — Екатерина Пешкова. Несмотря на предпринимавшиеся усилия по облегчению положения военнопленных красноармейцев, радикально изменить удручающую картину так и не удалось, даже в 1921 г., когда в апреле доступ в лагеря получили представители Российско-Украинской делегации Смешанной комиссии по делам репатриации. Несомненно, самым трагическим моментом плена была чрезвычайно высокая смертность среди в общем-то молодых мужчин.

  Так, в Стшалкове в 1919-1921 гг. умерло порядка 8 тыс. пленных, в Тухоли в феврале-августе 1921 г. - 2651 чел.[26] В разгар эпидемий в отдельных лагерях умирали до 60 % заболевших[27]. Численность умерших в плену красноармейцев - чрезвычайно острая проблема, привлекающая внимание российских и польских историков и вызывающая резкие споры. Как и в случае с вопросом об общей численности пленных, в распоряжении исследователей также нет достоверных и полных сведений. Польская сторона, которая в соответствии Рижским мирным договором 1921 г. должна была передать данные о судьбе всех военнопленных, этого не сделала. Только в 1936 г. НКИД СССР получил от польской стороны сведения о 1981 индивидуальном и 180 братских захоронениях примерно 6,5 тыс. чел. В 1990-е гг. Военно-мемориальным центром Вооруженных Сил РФ совместно с Министерством территориального хозяйства Польши были паспортизированы захоронения 12 035 пленных красноармейцев войны 1919-1920 гг., и эта работа еще не завершена.

 Относительно численности умерших в плену с февраля 1919 г. по октябрь 1921 г. мнения историков разделились. Одни называют 16-18 тыс.[28], другие, ссылаясь на ноту Г. В. Чичерина от 9 сентября 1921 г. и письмо начальника II отдела польского Генштаба И. Матушевского министру военных дел Польши от 1 февраля 1922 г., согласно которому только в тухольском лагере, возобновившем свою деятельность летом 1920 г., умерло около 22 тыс. пленных красноармейцев, говорят о 45-60 тыс. чел.[29] Слабость обеих позиций заключается во все том же отсутствии полных и достоверных данных. Если исходить из среднестатистического, «обычного» уровня смертности военнопленных, который санитарной службой Министерства военных дел Польши в феврале 1920 г. был определен в 7 %[30], то численность умерших в польском плену красноармейцев составила бы порядка 11 тыс. При эпидемиях смертность возрастала до 30 %, в некоторых случаях - до 60 %. Но эпидемии длились ограниченное время, с ними активно боролись, опасаясь выхода заразных болезней за пределы лагерей и рабочих команд. Скорее всего, в плену умерло 18—20 тыс. красноармейцев (12—15 % от общей численности попавших в плен). В связи с этим возникает закономерный вопрос, а какова же была судьба еще 62-64 тыс. красноармейцев, которые не умерли в плену, но и не вернулись по репатриации? Известно, что в начале польского наступления на Украине в апреле 1920 г. добровольно сдались в плен около 12 тыс. военнослужащих Украинской галицийской армии, входившей в тот момент в состав Красной Армии. Солдаты и унтер-офицеры были отпущены поляками домой, а командиры были направлены в Тухолю или вступили в армию С. Петлюры. 

  Часть пленных была освобождена Красной Армией во время летнего контрнаступления 1920 г. Так, около 7 тыс. пленных красноармейцев были освобождены 1-й Конной армией в Житомире. Известны случаи освобождения сотен пленных и в других местах во время похода на Варшаву. Определенную роль в судьбе пленных красноармейцев играло место их призыва в армию. В апреле 1920 г. польским командованием был издан приказ об отпуске домой пленных красноармейцев, выходцев с Правобережной Украины. Есть свидетельства, что среди пленных, особенно в августе 1920 г., преобладали белорусы и украинцы[31]. Какая-то их часть, особенно мобилизованные в РККА в Западной Белоруссии и Западной Украине, могла бежать домой, поскольку  охрана пленных в полосе фронта была организована далеко не лучшим образом. В 1921 г. стали отпускать домой интернированных военнослужащих из антисоветских формирований, если они были жителями территорий,  вошедших в состав Польши. Но определить даже приблизительную численность освобожденных на основании этих распоряжений пленных красноармейцев не представляется возможным. В июле 1919г. военное министерство разрешило освобождать из лагерей перебежчиков из Красной Армии, пленных красноармейцев, имеющих право на польское гражданство, семьи в Польше или гарантированную работу. 
  15 апреля 1920 г. Верховное командование Войска Польского позволило предоставлять бессрочные отпуска военнопленным красноармейцам польской национальности и римско-католического вероисповедания, а также выходцам с территорий, находившихся под польской администрацией, кроме прифронтовой полосы. Какая-то часть пленных красноармейцев  воспользовалась этой возможностью. С осени 1919 г. стали отправлять на родину военнопленных  красноармейцев- граждан Италии, Румынии, Югославии, Венгрии, Латвии, Эстонии, Греции, Чехословакии, Финляндии. Всего таких пленных было освобождено около 1 тыс. человек. Наиболее активные пленные бежали из лагерей, сборных и пересыльных пунктов и особенно рабочих команд. Несколько тысяч их бежало во время наступления Красной Армии летом 1920 г. Согласно имеющимся разрозненным сведениям, из рабочих команд военнопленных в период с ноября 1920 г. по сентябрь 1921 г. бежало в среднем до 29 %, что при численности их состава в 25 тыс, человек дает около 7 тыс. беглецов[32].

Практиковался перевод пленных в категорию интернированных. Чаще всего так поступали со схваченными при побеге, но известны случаи, когда это делалось сразу же после пленения, по прямому указанию офицеров II отдела. В 1919 г. поляки зачисляли в категорию интернированных  добровольно сдавшихся красноармейцев, в августе 1920 г. - пленных медсестер (поданным на конец ноября 1920 г. их было около 400 чел.), в 1921 г. - командиров Красной Армии. Всего же таких случаев вряд ли было больше 1 тыс.  Некоторые военнопленные не пожелали вернуться на родину (не более 1 тыс.). Во время похода на Киев поляки попытались организовать в пропагандистских целях массовую переброску через линию фронта на советскую сторону пленных, призванных в Красную Армию по мобилизации. Но установить, было ли это сделано и сколько пленных отпустили, не представляется возможным. Наконец, немало красноармейцев, попав в польский плен, вступили в антисоветские военные формирования, в том числе С. Булак-Балаховича (около 10 тыс.), Б. Перемыкина (около 5 тыс.), казачьи части (около 1 тыс.), армию С. Петлюры (не менее 5 тыс.). Таким образом, всего в них могло оказаться 20 тыс. и более бывших пленных красноармейцев. Одни из них  вернулись домой, перебежав на сторону Красной Армии в 1920 г. или попав теперь уже в советский плен во время предпринятой этими частями в ноябре 1920 г. попытки прорыва из Польши в Белоруссию и на Украину, другие  погибли в боях с РККА. После провала попытки прорыва в Польшу вернулись и были интернированы около 18 тыс. балаховцев и перемыкинцев, но уже через 3 месяца их численность сократилась до 10 тыс. Остальные были переданы в распоряжение польского военного командования и возвращены в лагеря для пленных[33]. Более 3300 чел. из числа оставшихся в качестве  интернированных воспользовались амнистией советского правительства, объявленной в ноябре 1921 г., и возвратились на родину в 1922 г.[34] В общем, более или менее известной можно считать судьбу около 53 тыс. пленных красноармейцев из тех примерно 62-64 тыс., о которых говорилось выше.

  Что касается остальных 9-11 тыс., то можно только предполагать, что частично это были пленные из перечисленных выше категорий, точную  численность которых установить в настоящее время не представляется возможным из-за отсутствия документов. Но это могли быть и мобилизованные для нужд Западного фронта белорусские крестьяне с повозками, оказавшиеся в Варшавском котле в августе 1920 г. В этом смысле весьма красноречиво свидетельство начальника штаба 2-й польской армии Т. Кутшебы, сделанное по горячим следам Варшавского и Гродненского сражений августа-сентября 1920 г. Он писал: «Во время августовского наступления наши 2-я и 4-я армии напали на тылы врага и захватили у него тыловое имущество и обозы, в которых находилось весьма большое число солдат, а в боях под Лидой и Гродно 2-я армия имела дело только с фронтовыми частями, сражающимися, а все тыловое имущество было уже эвакуировано...»[35]. Представленные выше сюжеты - это лишь небольшая часть поистине громадной и все еще ждущей своих исследователей проблемы судьбы красноармейцев, оказавшихся в 1919-1920 гг. в польском плену. Облегчить ее разработку как раз и призван предлагаемый вниманию читателей сборник «Красноармейцы в польском плену. 1919-1922 гг.». 

 


[1] Lista strat Wojska Polskicgo. Polegli i zmarli w wojnach 1918-1920. Warszawa, 1934.

[2] Encyklopedia Wojskowa. Wydawnictwo wiedzy wojskowcj Wojskowego instytutu naukowo-badawczcgo pod red. Ottona Laskowskicgo. T.T. Warszawa, 1931. S.268.

[3] Гриф секретности снят. М., 1993. С.29.

[4] Encyklopedia Wojskowa... T.I. S.268; О niepodlegt^ i granicq. T.I. Komunikaty Oddzialu III Naczelnego Dowddztwa Wojska Polskiego 1919-1921. Орг. Jabtonowski M., Koseski A. Warszawa- Puftusk, 1999. S.60.

[5] О niepodlegl i granictj, T.I. S.701.

[6] Гриф секретности снят... С.30.

[7] Там же. С. 29.

[8] Лист Ф. Международное право в систематическом изложении. Юрьев, 1917. С. 409.

[9] Karpus Z. Jency i interaowani rosyjscy i ukrainscy na terenie Polski w latach 1918-1924. Warszawa, 1997. S.64-65.

[10] Корпус 3. Факты о советских военнопленных в 1919-1921 тт.// Новая Польша. 2001. № 11. С.24.

[11] Гриф секретности снят... С.34.

[12] Archiwum Akt Nowych. Rada Glowna Opiekuncza. (далее AAN). 1420 (см. приложение № 6 сборника).

[13] Karpus Z. Jency t internowani rosyjscy i ukrainscy na terenie Polski ...S.52.

[14] Centralne Archiwum Wojskowe. Oddziai IVNDWP. 1.301.10.333 (далее CAW); CAW. Front litewsko-Biaioruski.U 10.3.33; CAW. Gabinet Ministra. 1.300.1.402; CAW. Oddziai I Sztabu MSWojskowych, 1.300.7.115; CAW. Oddziai I Mobilizacyjno-organizacyjny Sztabu MSWojskowych. 1.300.7.93.

[15] Karpus Z. Jency i internowani rosyjscy i ukrainscy... S.53.

[16] РГВА. Ф. 104. Оп. 15. Д. 58. Л. 1З.

[17] Михутина И.B. Так сколько же советских военнопленных погибло в Польше в 1919-1921 гг.? // Новая и новейшая история. 1995. № 3. С.66.

[18] Симонова Т.М. Поле белых крестов. Русские военнопленные в польском плену // Родина. 2001. №4. С.53.

[19] Райский Н.С. Польско-советская война 1919-1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев. М.,1999. С.31.

[20] «Вес пленные были парализованы ужасами» // Военно-исторический журнал. 1995. N?5. С.65.

[21] Дайнес О. Точка над могилами в Польше и России // Российские вести. 21.02.2001.

[22] Аптекарь П. Ненужная «Контркатынь» // Независимая газета.09.11.1994.

[23] О niepodlegla i granicq. T.I. Подробнее о данной публикации см.: Матвеев Г.Ф. О численности пленных красноармейцев во время польско-советской войны 1919-1920 годов// Вопросы истории. 2001. N° 9. Кстати, часть этих сводок (за 1920 г.) хранится в упомянутом фонде II отдела Генерального штаба ВП в РГВА. Они были использованы И.В. Михутиной и Т.М. Симоновой.

[24] Лист Ф. Международное право... С. 408.

[25] О методике подсчета, далеко не однозначной, но единственно возможной, см. подробнее: Матвеев Г.Ф. О численности пленных красноармейцев во время польско-советской войны... С. 123.

[26] АВП РФ. Ф. 122. On. 4. П. 6. Д. I. Л. 91.

[27] CAW. MSWojskowych. Departament Zdrowia 1.300.62.31.

[28] KarpusZ. Jehcy i internowani rosyjscy i ukraihscy na terenie Polski... S. 132.

[29] См. напр.: Михутина И.В. Польско-советская война... С. 236; РайскийН.С. Цит. произв. С. 78; Иванов Ю.В., Фшшмошин М.В. Все пленные были парализованы ужасами...С. 66; Kumaniecki J. Repatriacja polakow po ojnie pokko-radzieckiej w latach 1921-1924//Przeglad Wschodni. T.I. Cz. 1.

1991. S. 5.

[30] CAW. NDWP. Szefostwo Sanitarne. T. 301.17. 85.

[31] Handefsman M. W piatym pulku legionow. Dwa miesia.ce ofensywy Htewsko-bialoruskiej. Zamosc, 1921. S, 19.

[32] CAW. 4 Armia. 1. 311. 4460; CAW. 2 Armia. 1.311.2/236; CAW. Oddzial robotniczy jcncow №111. 1.1.336.15.1.

[33] Борис Савинков на Лубянке. Документы. М , 2001. С. 493-494.

[34] AAN. Rada Glowna Opielcuncza. 1420 (см. приложение № 6 сборника).

[35] Kutrzeba Т. Walka о Grodno I 1жЦ. Szkic historyczno-operacyjny z walk 2 Armii w r. 1920// Bellona. 1920.Z.11.S.834.

 

***

Матвеев Г.Ф. "Перипетии судьбы красноармейцев при пленении поляками"

Россия и Беларусь: история и культура в прошлом и настоящем: материалы международной научной конференции «Польско-советская война 1919–1920 гг.:

эволюция историографических оценок (к 100-летию начала войны)» (Смоленск, 10–11 октября 2019 г.). 2019. Выпуск № 5. С. 172-184.

 

  Война между Польшей и Советской Россией в 1919–1920 гг., несмотря на прошедшие с ее начала 100 лет, до сих пор не относится к событиям, для которых существуют достаточно устоявшиеся оценки. Например, все еще дискутируется вопрос о том, к какому типу войн ее следует отнести: к классическим, т.е. таким, которые ведутся прежде всего и главным образом за территории, или же идеологическим, наиболее чистыми примерами которых являются гражданские войны. В историографии, особенно в советской, ее пытались представить как войну с сильным идеологическим компонентом («третий поход Антанты»). Однако углубленные научные исследования этот подход убедительно опровергают. Достаточно вспомнить советские мирные предложения, сделанные Польше в январе 1920 г. Кроме конкретного обозначения возможных территориальных уступок Польше в Белоруссии и на Украине, в них ничего другого нет. Или тайные польско-советские переговоры октября-декабря 1919 г. в Микашевичах под прикрытием краснокрестных, результаты которых позволили советскому 173 командованию перебросить десятки тысяч красноармейцев с западного на деникинский фронт.

  Этой войне не повезло и с названием. В ее ходе в Польше и РСФСР ее чаще всего назвали польско-русской / русско-польской, что верно определяет главных участников. Украина (и советская, и петлюровская) выходит на сцену лишь в 1920 г. Белоруссия, являвшаяся основным полем боя, вообще не фигурировала в качестве участницы войны вплоть до начала минского этапа мирных переговоров в августе 1920 г. Но затем, по мере выработки советской концепции истории Гражданской войны, ее стали называть польско-советской / советско-польской, тем самым подчеркивая идеологический компонент. Это название использовала и историография ПНР. Но историкам III Речи Посполитой оно показалось недостаточно идеологизированным. Поэтому сейчас о ней даже профессиональные историки обычно пишут как о польско-большевистской войне, чего до 1939 г. даже публицисты предпочитали не делать, понимая некорректность такого названия.

  Далеко не удовлетворительно и знание многих конкретных аспектов истории той войны. Например, такого, как причины неудачи завершающей фазы Варшавской наступательной операции Красной армии. Кого только в этом не винили: М.Н. Тухачевского, И.В. Сталина, С.С. Каменева и т.д. И лишь в последние десятилетия стало известно, что не гений Ю. Пилсудского спас молодую Польскую республику от, казалось бы, неминуемого краха, а взлом поляками шифра, которым пользовался для связи со своими армиями, действовавшими под Варшавой, командующий Западным фронтом М.Н. Тухачевский, чей штаб располагался в Минске. Именно поэтому ударная группа под командованием первого маршала Польши Ю.К. Пилсудского так легко, не встречая сопротивления, прошлась по тылам советских войск, штурмовавших Варшаву.

  Вплоть до 1990-х гг. даже историки имели крайне слабое представление о такой болезненной проблеме, как судьбы советских и польских военнопленных той войны. Ситуация стала меняться после появления работ польского историка З. Карпуса [20] и российской исследовательницы И.В. Михутиной [4]. Возникшая между ними научная дискуссия стремительно переросла в публичную, со взаимными обвинениями в политизированности позиций, стремлении исказить действительность, а с польской стороны – и в намерении россиян оправдать катынскую трагедию. Ситуацию не сумел до конца разрядить даже выход в 2004 г. монументального сборника документов, в большинстве своем извлеченных из польских архивов, «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.» [2]. Но на польский язык он не был 174 переведен, из-за очередного охлаждения российско-польских отношений даже не состоялась планировавшаяся презентация книги в Варшаве. На основании этого сборника и других материалов в 2010 г. была подготовлена монография «Польский плен» [3], переведенная российской стороной на польский язык [22] и распространенная в Польше.

  В целом на настоящий момент тема плена раскрыта достаточно полно, что не значит, что ее можно закрывать. Мне даже известно, где можно искать новые документы, которые хотя и не изменят кардинально имеющуюся картину, но могут ее дополнить новыми важными деталями. Это архивы Международного комитета Красного Креста в Женеве, национальных комитетов Красного креста США и Великобритании, американской организации христианской молодежи, ФСБ РФ. Далеко не полностью изучены польские архивы.

  В польской и российской историографии достаточно четко обозначились два подхода к изучению темы. Польские исследователи ограничиваются главным образом тем периодом в истории пребывания красноармейцев в плену, когда ими занимались соответствующие подразделения военного министерства Польши: прежде всего отдел по делам пленных, медико-санитарная служба, в меньшей степени интендантство. После подписания мирного договора пленные перешли в ведение Министерства иностранных дел, которое занималось вопросами репатриации пленных через Столбцы в Белоруссии и Здолбунов на Украине. После официального завершения репатриации в октябре 1921 г. остававшиеся в Польше пленные были перепоручены опеке Министерства внутренних дел.

  Российский подход отличается тем, что изучается весь период плена, начиная с момента, когда военнослужащий Красной армии в силу тех или иных обстоятельств обезоруживается и оказывается в распоряжении польского главного командования, осуществляющего верховную власть в прифронтовой полосе. Именно здесь пленные ставились на первичный учет, накапливались на сборных пунктах или, во время их особенно большого притока, в создававшихся концентрационных лагерях, затем поступали на распределительные станции и только после этого передавались в ведение военного министерства, распоряжавшегося стационарными лагерями для пленных и интернированных. Таким образом, нахождение в распоряжении Верховного командования польской армии – не какой-то миг в истории плена, а весьма важный и временами продолжительный этап одиссеи советских военнослужащих в польской неволе. Именно в этот период они были наименее защищены как польскими официальными институтами, 175 включая сейм, так и международными благотворительными организациями, представители которых имели доступ в стационарные лагеря для военнопленных.

  К началу русско-польской войны 1919–1920 гг. мировое сообщество на практике проверило действенность международных соглашений, определивших в начале ХХ в. стандарты отношения воюющих сторон к захваченным ими пленным. Это II Женевская конвенция 1906 г. «По улучшению участи раненых и больных в армиях в поле» и IV Гаагская конвенция 1907 г. «О законах и обычаях сухопутных войн», принятие которой мотивировалось желанием в случае войны «служить делу человеколюбия и сообразоваться с постоянно развивающимися требованиями цивилизации». Мировая война высветила недостатки и неточности этих конвенций. Некоторые из них воюющие стороны постарались исправить уже в ее ходе на встречах в Берне в 1917–1918 гг. [34], а более тщательной переработке они подверглись в новой конвенции о пленных, выработанной в 1929 г., когда пацифистские настроения в мире достигли своего апогея.

  Ст. 1 Женевской конвенции 1906 г. гласила, что «офицеры, солдаты и другие лица, официально относящиеся к армиям, которые являются больными или ранеными, должны уважаться и о них нужно заботиться без различия национальности воюющей стороной, в чьей власти они оказались…». Ст. 3 развивала это положение, устанавливая, что «после каждого столкновения воюющая сторона, которая осталась во владении полем сражения, должна принять меры поиска раненых и защищать раненых и мертвых от грабежа и неправильного лечения» [32]. Таким образом, участвовавшие в разработке конвенции 1906 г. суверенные государства сошлись во мнении, что раненые и больные пленные должны попасть под особую опеку захвативших их государств и ни в коем случае не могут остаться без квалифицированной медицинской помощи.

  Глава II 1-го отдела Гаагской конвенции 1907 г., названная «О военнопленных», шла дальше Женевской конвенции, предложив стандарт отношения воюющих государств ко всем оказавшимся у них в неволе военнослужащим. Интересующей нас проблемы касались несколько положений II главы. Так, ст. 4 гласила, что «военнопленные находятся во власти Неприятельского правительства, а не отдельных лиц или отрядов, взявших их в плен. С ними надлежит обращаться человеколюбиво. Все, что принадлежит им лично, за исключением оружия, лошадей и военных бумаг, остается их собственностью». Ст. 6 давала государствам право «привлекать военнопленных к работам сообразно с их чином и способностями, за исключением офицеров. Работы эти не должны быть слишком обременительными и не должны 176 иметь никакого отношения к военным действиям», причем обязательно должны оплачиваться. Наконец, еще одно важное постановление конвенции, содержавшееся в пункте «б» ст. 23 первой главы 2-го отдела «О военных действиях», не позволяло «убивать или ранить неприятеля, который, положив оружие или не имея более средств защищаться, безусловно сдался» [33]. Тем самым Гаагская конвенция запрещала убивать пленных, задерживать их в прифронтовой полосе, забирать у них личные вещи, в том числе и форменную одежду.

  Особенностью Женевской и Гаагской конвенций было то, что их должны были соблюдать только присоединившиеся к ним государства, т.е. они не имели всеобщего обязывающего характера. В связи с этим они автоматически не распространились ни на вновь созданное государство Польшу, ни на РСФСР, не признанную державами в качестве правопреемницы Российской империи. Польша присоединилась к Гаагской конвенции в 1927 г. [16]. СНК РСФСР 30 мая 1918 г. признал все международные конвенции, касающиеся общества Красного Креста, определив главной задачей Русского общества Красного Креста заботу о пленных Первой мировой войны [34]. Именно этот акт позволил организовать советско-польскую встречу в Микашевичах в 1919 г. и подписать в Берлине в сентябре 1920 г. с Польским обществом Красного Креста договор о взаимной опеке над пленными, но специального признания конвенции о пленных советской стороной не было.

  Таким образом, Польша и РСФСР, находившиеся с февраля 1919 г. в состоянии необъявленной войны, IV Гаагскую конвенцию формально не признали, и поэтому она их не обязывала. А феномен плена очень быстро перестал быть маргинальным явлением, особенно для советской стороны, поскольку к концу 1919 г. количество оказавшихся в руках у поляков красноармейцев составило более 29 тыс. человек [3, с. 30] (польский премьер И. Падеревский в сентябре 1919 г. назвал в Париже цифру 30–35 тыс. пленных [1, с. 318]). Польских пленных было меньше, но тоже достаточно много. Во время политических переговоров под эгидой российского и польского Красных Крестов в Микашевичах в октябре-декабре 1919 г. возник вопрос об обмене не только гражданскими пленными и заложниками, но и военнопленными, и советский делегат Ю. Мархлевский сообщил об этом в Москву, но никакого решения принято не было. Приоткрывшаяся, пусть и весьма призрачная, возможность вернуть на родину пленных красноармейцев не была использована, вероятно, и потому, что тот же Мархлевский весьма низко оценил боевые качества пленных, полагая, что в большинстве своем они добровольно сдались полякам [7, с. 46].

  Военнослужащие Красной армии могли оказаться в плену в ходе боя, наступления и отступления, добровольной сдачи и т.д. В соответствии со ст. 8 первого отдела IV Гаагской конвенции с этого момента они должны были подчиняться «законам, уставам и распоряжениям, действующим в армии Государства, во власти которого они оказались». Любое неповиновение с их стороны давало право применять к ним «необходимые меры строгости» [31]. То есть, как и в собственной армии, они должны были беспрекословно подчиняться требованиям дисциплины и в этом случае имели шанс попасть в стационарный лагерь и пережить плен.

  Некоторые военнослужащие Красной армии почти сразу же после попадания в неволю обрели свободу, что допускалось Гаагской конвенцией 1907 г. (освобождение «под честное слово»). Причем делалось это не из-за какого-то особого человеколюбия, а по сугубо прагматическим мотивам. Так поляки поступили, например, весной 1920 г. с военнослужащими Красной украинской галицкой армии, большая часть которых (более 13 тыс. человек) дезертировала из Красной армии и перешла на сторону противника. Многие рядовые, не пожелавшие присоединиться к армии С. Петлюры, на основании распоряжения военного министерства были отпущены домой в Восточную Галицию [8, с. 87], чтобы своим трудом приносить пользу Польше. Отпускали на свободу пленных поляков из числа эвакуированных в 1914–1915 гг. из Царства Польского во внутренние районы России.

  Во время Киевского похода 1920 г. был проведен эксперимент с отпуском на свободу плененных красноармейцев с последующей переброской их через линию фронта, чтобы показать, что польская армия воюет не с русским народом, а только с коммунистами [2, с. 188]. Пилсудский даже намеревался после окончания операции на Украине и в Белоруссии отпустить на свободу 30 тыс. пленных [27, s.158], полагая, что «они будут в большинстве своем прекрасным разлагающим фактором на фронте у большевиков» [29, s. 169]. Известны случаи, когда плененных красноармейцев отпускали на свободу, чтобы они не стали обузой для боевых частей [24, s. 534, 732; 25, s. 66]. Причем среди отпускаемых на все четыре стороны красноармейцев нередко бывали раненые, что являлось уже прямым нарушением Женевской конвенции 1906 г. Показателен в этом отношении рапорт командования 14-й Великопольской дивизии пехоты в штаб 4-й армии от 12 октября 1920 г. В нем говорилось: «В период боев от Брест-Литовска до Баранович взято в общей сложности 5000 пленных и оставлено на поле боя около 40% названной суммы раненых и убитых большевиков» [2, с. 338]. Есть весомые основания для предположения, 178 что подобным образом поступала не только 4-я, но и 2-я, и 3-я армии [2, c. 284–283; 12].

  О том, что польская армия предпочитала не заниматься ранеными пленными, свидетельствует их крайне малое количество в госпитале для военнопленных в лагере в Тухоле, куда в первую очередь направляли пленных красноармейцев в августе – октябре 1920 г. [2, c. 324–327, 376]. А в сводках из столь же крупных лагерей в Стшалкове и Вадовицах раненые вообще не указаны. Судьба раненых красноармейцев, брошенных без помощи на поле боя в местах проживания польского населения, была незавидной: их нередко убивали местные жители. Есть более чем достоверные свидетельства современников на этот счет, причем поляков. Так, автор заметки в военном журнале «Беллона» описывал потери Красной армии в Варшавском сражении: «Потери пленными до 75 тыс., потери погибшими на поле боя, убитыми нашими крестьянами и ранеными – очень большие» [10, 1920, № 7, s. 484].

  Другой свидетель событий писал в 1921 г., что во время Варшавского сражения «100 тыс. [красноармейцев] полегло на полях сражений или же в лесах от рук разъяренного населения…» [17, s. 128–129]. Истинность этих свидетельств подтверждают показания коммуниста, еврея по национальности, плененного 17 августа 1920 г. около г. Бяла-Подляска: «…при взятии нас в плен началась рубка евреев, и от смерти я избавился по какой-то странной случайности. На следующий день нас погнали пешком до Люблина, и этот переход был для нас настоящей Голгофой. Ожесточение крестьян было до такой степени велико, что маленькие мальчики забрасывали нас каменьями» [2, с. 573]. Красноармейцы, не осчастливленные статусом пленного, гибли от рук не только гражданского населения, но и военных. Первое официальное свидетельство о расстреле захваченных в плен красноармейцев зафиксировано в сводке оперативного отдела Верховного командования Войска Польского от 5 марта 1919 г. [24, s. 88]. Позже такие факты в сводках не встречаются.

  Не отражен в них даже расстрел 24 августа 1920 г. по приказу командующего 5-й армией генерала В. Сикорского 199 красноармейцев, хотя Верховному командованию об этом доложили [2, с. 270–271]. Есть только ряд сообщений о расстреле польскими карательными отрядами повстанцев и партизан в Белоруссии и Украине [24. s. 62, 158, 307, 349–351], чаще всего без суда, так как те формально не были комбатантами. А это значит, что польские военные отдавали себе отчет в преступном характере своих действий. 179 И тем не менее в некоторых случаях в сводки попадали косвенные свидетельства о расстрелянных красноармейцах. Так, из 1-й польской армии в Белоруссии 22 июня 1920 г. доносили, что красноармейцы, уставшие от «применяемого коммунистами террора», не сдаются в плен только потому, что «убеждены, что с захваченными пленными обращаются еще хуже» [24, s. 547].

  В этот же день личный секретарь Ю. Пилсудского майор К. Свитальский записал в своем дневнике: «...деморализация большевистской армии посредством дезертирства на нашу сторону затруднена из-за ожесточенного и беспощадного уничтожения нашими солдатами пленных, причем больше всего на севере», т.е. в Белоруссии [30, s. 55]. Учитывая, что на рабочий стол Свитальского оперативные сводки ложились обязательно, не может быть и речи о случайном совпадении информации из этих двух источников. Об этом же говорит донесение полесской группировки СевероВосточного фронта от 7 августа 1920 г. о сдаче в плен в полном составе, с командирами нескольких рот 8-й и 17-й советских стрелковых дивизий. Одной из причин сдачи был назван «проверенный факт, что 32-й пехотный полк не расстреливает пленных» [24, s. 603]. О расстреле красноармейцев при пленении сообщают польские мемуаристы. Так, Т. Коссак рассказал о расстреле в 1919 г. в окрестностях Дубно на Волыни 18 красноармейцев за то, что они ограбили семью чешского колониста [22, s. 70–71]. Расстрелы производились как стихийно, так и по приказу командиров. Наиболее подробно документирован расстрел 199 пленных красноармейцев 24 августа 1920 г. якобы в отместку за расправу казаков с польскими пленными накануне. Некоторые польские историки пытаются оправдать это грубейшее попрание Гаагской конвенции тем, что расстрел был произведен по решению военно-полевого суда [19, s. 340].

  Однако заслуживающие доверия сообщения свидетелей этого неслыханного нарушения поляками Гаагской конвенции, которую они обещали соблюдать, говорят, что казаки изрубили не пленных, а оказывавшие им вооруженное сопротивление польские эскадрон и пехоту, что никакого суда не было, а просто из попавших в плен под Млавой 400 красноармейцев польский и французский офицеры произвольно выбрали 199 человек и затем расстреляли [2, с. 527–528]. Этот расстрел не был единственным в августовские дни в 5-й польской армии [19. s. 386; 25, s. 74]. Причиной дипломатического протеста Германии стал расстрел поляками 24 августа 1920 г. попавших к ним в плен 9 немцев-спартаковцев, служивших в Красной армии. Из следственного дела видно, что предъявленное им обвинение в расстреле 60 пленных поляков 180 свидетельскими показаниями не подтвердилось, они только избивали пленных, и все же военно-полевой суд, преступно нарушив конвенции о пленных, приговорил спартаковцев к расстрелу [6, л. 4, 46]. В 5-й армии позволяли себе расстреливать пленных даже генералы, несомненно, знавшие о Гаагской конвенции о пленных. Так, под Чехановым хорошо говоривший по-русски польский генерал застрелил адъютанта 158-го стрелкового полка Красной армии только за то, что тот в свое время был офицером русской императорской армии [2, с. 528–529].

  Пленных красноармейцев расстреливали не только в 5-й, но и в других армиях, о чем свидетельствует, например, отчет проверявшего 3- ю армию офицера секции пленных IV (мобилизационного) отдела штаба Верховного командования Войска Польского [2, с. 286]. Особенно часто поляки расстреливали пленных евреев, китайцев и комиссаров. По этому поводу сохранились сообщения таких авторитетных свидетелей, как известный польский историк М. Хандельсман и британский политик и дипломат лорд Э.В. д’Абернон [9, s. 129; 18, s. 343]. Был даже зафиксирован случай расстрела оказавшейся в руках у поляков жены красного командира, грузинки по национальности, только потому, что ее посчитали «еврейкой и коммунисткой» [15]. А командир польского 18-го полка даже не расстреливал, а вешал всех захваченных в плен комиссаров [21, s. 34–35].

  Свидетельства о расовых и идеологических причинах расстрелов при пленении показывают, что поведение польских военнослужащих предвосхитило аналогичное отношение к советским пленным немцев во время Великой Отечественной войны. Конечно, не в таких масштабах, но все же... Прямым нарушением Гаагской конвенции 1907 г. было ограбление пленных. Размещенные в Интернете фотографии босых, одетых в какие-то обноски пленных красноармейцев подтверждают этот факт. Трудно себе представить, чтобы солдат в таком виде их командиры послали в бой. Случаев мародерства было столько, что 29 августа 1919 г. Генеральный штаб Верховного командования издал специальное распоряжение, запрещавшее отбирать у военнопленных шинели, обувь, мундиры, вручая взамен всякие лохмотья, поскольку такое поведение не только нарушает международные нормы, но и не позволяет использовать пленных на работах, часто весьма срочных. Кроме того, выражалось опасение, что полураздетые пленные не переживут зиму в деревянных лагерных бараках, а выдавать им другие мундиры за казенный счет трудно и накладно [2, с. 74].

  Но это и иные аналогичные распоряжения и приказы командования должного эффекта не имели: пленных на фронте грабили вплоть до окончания военных действий в октябре 1920 г. [11; 13; 5, л. 148; 2, с. 126, 127, 129]. 181 Как уже упоминалось в начале статьи, согласно Гаагской конвенции все военнопленные должны были находиться в распоряжении государства, а не отдельных лиц или воинских подразделений, их пленивших. Согласно действовавшим в польской армии инструкциям всех пленных следовало как можно скорее передавать в ведение Министерства военных дел. Но на практике эта инструкция выполнялась далеко не всегда: военнопленных оставляли в распоряжении фронтовых частей для выполнения самых разнообразных работ, вплоть до обязанностей денщиков отдельных офицеров [14]. По оценке председателя созданной сеймом комиссии по проверке дел в заведениях для пленных и тюрьмах Т. Тобачиньского, пленных удерживали в прифронтовой полосе по 4–5 месяцев [28, ł. 50]. Из них формировались так называемые «дикие» рабочие команды, оставленные в них военнопленные не ставились на учет в этом качестве, их никто не спрашивал, хотят ли они состоять в рабочих дружинах, и, конечно же, не было и речи об оплате их труда. Предпринятая в начале 1920 г. попытка заменить их рабочими командами, сформированными из узников стационарных лагерей для военнопленных, планировавшегося результата не дала. Лишь в августе было найдено паллиативное решение: личный состав «диких» ставился на учет в штатных рабочих командах, формируемых в лагерях для военнопленных, и с этого момента неформально приписывался к этим лагерям, числясь там как откомандированные на работы [2, с. 251].

  Но даже такое решение игнорировалось действующей армией: проведенная в начале сентября чрезвычайная проверка положения дел с пленными во 2-й, 3-й и 4-й армиях показала, что фронтовые части попрежнему оставляли в своем распоряжении попавших к ним в неволю красноармейцев [2, с. 290, 292]. В ответ на попытку военного министерства добиться выполнения своих приказов по ликвидации «диких» команд Верховное командование согласилось это сделать, но лишь в том случае, если получит взамен 24 штатные рабочие дружины [2, с. 302–303]. В результате вернулись к прежнему паллиативному решению: поставить личный состав незаконных рабочих дружин на учет в штатных рабочих командах. Таким образом, на протяжении всей войны и вплоть до начала 1921 г. боевые части, вопреки приказам Министерства военных дел, практиковали «присвоение» военнопленных. Не сохранилось почти никаких свидетельств об их судьбе, они были полностью изолированы от контактов с представителями благотворительных организаций, имевшими доступ в стационарные лагеря, на них практически не распространялось действие директивных документов военного 182 министерства. старавшегося создавать хотя бы видимость соблюдения положений Женевской и Гаагской конвенций.

  Исключением можно считать только потрясающее по своему трагизму описание ситуации с пленными при штабе польской 18-й дивизии, оставленное делегатом связи реввоенсовета Западного фронта Постнеком: «В первой комнате на полу в грязной соломе валялось человек 10, накрывшись разными лохмотьями и тряпками, и то уже кое-как приведенные в порядок, предупрежденные моим посещением. Больные до того истощены, что еле держатся на ногах и то всем телом трясутся… Те же картины в других комнатах, та же грязь, те же истощенные, пожелтевшие лица… Умирают ежедневно по 4–5 человек. Все без исключения от истощения… Медикаментов вдоволь, каких только необходимо, но от голода лекарство не спасет…» [2, с. 415]. Таким образом, существует множество свидетельств того, что уже в момент пленения военнослужащие Красной армии сталкивались со случаями прямого, неприкрытого игнорирования польской стороной стандартов обращения с пленными, предусмотренных II Женевской и IV Гаагской конвенциями. Жертвами польского произвола стали многие тысячи красноармейцев, так и не дошедших до фронтовых сборных пунктов и не получивших статус пленных. Но при этом их зачастую включали в оперативные сводки как захваченных в плен, что, наряду с другими моментами, весьма затрудняет выяснение вопроса об общей численности красноармейцев, оказавшихся в польском плену.

Литература

1. Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. II. М., 1964.

2. Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М., 2004.

3. Матвеев Г.Ф., Матвеева В.С. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах. М., 2011. 4. Михутина И.В. Так сколько же советских военнопленных погибло в Польше в 1919–1921 гг.? // Новая и новейшая история. 1995. № 3.

5. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 308. Оп. 4. Д. 2.

6. РГВА. Ф. 471. Оп. 2. Д. 25.

7. Советско-польские отношения в 1918–1945 гг.: сборник документов в 4 т. Т. I.: 1918–1926. М., 2017.

8. Шухевич С. Спомини з украiньскоï галицькоï армiï (1918–1920). Частина V: Вiд квiтня 1919 до серпня 1920. Львiв, 1928.

9. D`Abernon Vhr. Osiemnasta decydująca bitwa w dziejach świata pod Warszawą 1920 r. Warszawa, 1932.

10. Bellona. 1919–1939.

11.Centralne archiwum wojskowe (CAW). Naczelne Dowództwo Wojska Polskiego (NDWP). Szefostwo Sanitarne. I.301.17.48. 183

12. CAW. Oddział IV NDWP. I.301.10.343.

13. CAW. Oddział IV NDWP. I.301.10.346.

14. CAW. SRI DOK I. I.371. 1/A.23.

15. CAW. 1775/89/77.

16. Dziennik Ustaw Rzeczypospolitej Polskiej z 1927 r. Nr 21. Рoz. 161

17.Grabiec J. Jak odzyskaliśmy Wolną Ojczyznę i jak obroniliśmy ją przed wrogiem. Warszawa, 1921.

18. Handelsman M. W piątym pułku legionów. Dwa miesiące ofensywy litewsko-białoruskiej. Zamość, 1921.

19. Juszkiewicz R. Działania militarne na Mazowszu północnym i w korytarzu Pomorskim. 1920 rok. Warszawa, 1997.

20. Karpus Z. Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski w latach 1918– 1924. Toruń, 1997.

21. Kawczak S. Milknące echa. Wspomnienia z wojny 1914–1920. Warszawa, 1991.

22. Kossak T. Wspomnienia wojenne. Kraków, 1925.

23. Matwiejew G., Matwiejewa W. Polska niewola. Źołnierze Armii Czerwonej w niewoli u Polaków w latach 1919–1921.

24. O niepodległą i granice. T. I. Komunikaty Oddziału III Naczelnego Dowództwa Wojska Polskiego. 1919–1921.Warszawa – Pułtusk, 1999.

25. Paszkiewicz G. Wypad na Kliczew. 12.XII.1919. Epizod walk 14 dywizji piechoty Wielkopolskiej nad Berezyną // Bellona. 1924. T. XIII.

26. Pietrzykowski T. Odwrót... Garść wspomnień i obrazków wojennych z czasu walk bolszewickich 1920 r. na podstawie pamiętnika adjutanta 67 p.p. (9p. Strz.Wlp). Poznań, 1926.

27. Piłsudski J. Pisma zbiorowe. T. 5. Warszawa, 1937.

28. Sejm Ustawodawczy RP. Sprawozdania stenograficzne. 127 posiedzenie z 5 marca 1920 r. Warszawa, 1920.

29. Sześć listów Józefa Piłsudskiego do Stanisława Szeptyckiego z okresu wojny polsko-radzieckiej // Dzieje Najnowsze. 1971. № 3.

30.Świtalski K. Diariusz 1919–1935. Warszawa, 1992.

31. http://army.armor.kiev.ua/hist/gaaga.shtml (дата обращения: 28.08.2019).

32. http://army.armor.kiev.ua/hist/zeneva-ran-1-b.php (дата обращения: 27.08.2019).

33. https://pl.wikisource.org/wiki/Konwencja_haska_IV_(1907) (дата обращения: 27.08.2019).

34. http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/18-05-30.htm.

35. http://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=ESU&n=44793#045 63619034366271 (дата обращения: 27.08.2019).

 

 

Публикации польских авторов

***

З. Карпус и В. Резмер "Предисловие польской стороны"

Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг. Сборник документов и материалов. М.:; СПб.: Летний сад, 2004. С. 17-28.

 

  Результатом всякого вооруженного конфликта, помимо людских потерь и разрушений, является также проблема военнопленных, т. е. солдат, взятых в плен в ходе боевых действий. Появилась эта проблема и во время польско-российской войны 1919-1920 гг. Первые столкновения частей Войска Польского и Красной Армии имели место в середине февраля 1919 г. на литовско-белорусской территории. Начало им было положено столкновением возле местечка Мосты на Немане. Немногочисленные польские силы действовали там на двух участках фронта. Подразделениями, образующими южный участок (Подляшская,  затем Полесская группа), командовал генерал Антони Листовский. Основные его силы были сосредоточены под Аннополем на трассе Брест-Литовск - Пинск и около Березы-Картуской, т.е. на направлении Брест-Литовск - Барановичи. На правом фланге армии они взаимодействовали с группой Ковель (Волынской) генерала Эдвард Рыдз-Смиглы. Северный участок занимали части Литовско-Белорусской дивизии генерала Вацлава  Ивашкевича. Большая часть его сил дислоцировалась в районе Волковыска. Бои с наступающими с востока большевистскими подразделениями не были особенно интенсивными. В центре внимания поляков в это время были Львов, Волынь и Восточная Галиция, где происходили упорные бои с силами  Западно-Украинской Народной Республики. Главной целью было снятие блокады Львова. Лишь в начале марта 1919 г. обе польские группировки перешли в наступление и овладели на восточном направлении Слонимом (2 марта) и Пинском (5 марта), а на севере дошли до Лиды и остановились здесь на несколько недель. В первой декаде апреля маршал Пилсудский принял решение о  проведении операции по захвату Вильно. Поскольку силы Красной Армии были разделены на четыре группировки, он решил нанести основной удар на Вильно, атакуя одновременно силы противника в районах Вильно, Барановичей и Лунинца. Будучи связанными, они не могли бы принять участие в боях за Вильно.

  Операция началась 16 апреля. На следующий день была  захвачена Лида, 19 апреля на рассвете отдельная кавалерийская группа полковника Владислава Белины-Пражмовского атаковала Вильно, гарнизон которого насчитывал около 3 тыс. красноармейцев (три полка пехоты, инженерный батальон и батальон охраны). В решающем сражении за Вильно, которым командовал генерал Рыдз-Смиглы, кроме кавалерии участвовала и1-я легионерская дивизия. Объединенными усилиями город был взят 20 апреля. На центральном участке Литовско-Белорусского фронта группа генерала Стефана Мокшецкого после ожесточенных боев заняла Новогрудок (18 апреля) и Барановичи (19 апреля). Не принесло успеха польское наступление в районе Лунинца. Здесь не удалось овладеть какими-либо территориями. В последующие дни группировка ген. Рыдз-Смиглы дошла до линии Вилейка - Безданы - Неменчин - Мейшагола - Рыконты - Старый Тракай и укрепила с востока и северо-востока оборону Вильно. Группа генерала Мокшецкого вышла на линию старых немецких окопов периода Первой мировой войны восточнее Барановичей. 16-30 апреля группа генерала Рыдз-Смиглы, действуя на внутренних линиях, одержала победу над всеми тремя контратакующими большевистскими группировками. Развивая этот успех, польские силы продвинули свой фронт вначале на линию Сморгонь - Подбродье - Гедройцы, а в середине мая 1919 г. - озеро Нарочь, Родучишки, Игналина и Лынгмяны. В результате Вильно оказалось в 60-90 км от фронта. Но никаких успехов не удалось добиться польским тактическим соединениям, действовавшим к югу от Немана. Они остановились на линии старых немецких окопов, безуспешно пытаясь овладеть Лунинцем. В мая 1919 г. боевые действия на литовско-белорусской территории стали замирать. Восточный фронт стал для польской стороны второстепенным. В это время польское командование сконцентрировало свое внимание на двух невралгических вопросах. Первый из них - это растущая напряженность на польско-немецком пограничье, требовавшая присутствия здесь значительных польских сил, по крайней мере до момента подписания Германией мирного договора. Второй - ситуация в Восточной Галиции и на Волыни.

  Приоритетным заданием маршал Пилсудский счел окончательное завершение вооруженного конфликта с украинцами. В этом районе было сконцентрировано большинство тактических соединений. В июле 1919 г. была решена судьба польско-украинского конфликта. 14 июля польские войска достигли рубежа реки Збруч, т.е. линии бывшей  восточной границы Галиции. Остатки сил Западно-Украинской Народной Республики перешли на территорию Украины, где вошли в состав войск Украинской Народной Республики атамана Симона Петлюры, а затем были направлены на фронт против Добровольческой армии генерала Антона Деникина. А в это время успех сопутствовал Красной Армии. В марте 1919 г. она заняла Киев, а затем оттеснила силы Петлюры за линию Сарны  - Острог - Ямполь. В конце мая большевистские войска вступили на Волынь. В  результате польские войска вошли в непосредственный контакт с силами Красной Армии и на волынском участке. Результатом этого стали боевые действия группы генерала Бабяньского с советскими частями под Рафаловкой, Чарторийском и Радзивилловом. Но они не принесли успеха. На Волыни  наблюдалось равновесие сил, в результате чего там наступило временное спокойствие. 

  После разрешения польско-украинского конфликта и исчезновения опасности польско-германской войны Юзеф Пилсудский вновь обратил свое внимание на восток. Он поставил перед собой политическую цель отбросить как можно дальше на восток Красную Армию, что должно было обеспечить ему сильные позиции при определении польских границ. Военной целью было овладение железнодорожной магистралью Ровно - Сарны - Лунинец - Барановичи - Минск - Молодечно - Полоцк. Боевые действия начались в июле 1919 г., но лишь в первые дни августа они приобрели размах. Войска Литовско-Белорусского фронта прорвали оборону противника и 8 августа заняли Минск, 29 августа захватили крепость Бобруйск. Наступающие на северном крыле силы генерала Мокшецкого (8-я пехотная дивизия) и Рыдз-Смиглы (1-я пехотная легионерская дивизия и бригада кавалерии) двигались на Лепель, Полоцк, Дриссу и Двинск. Оживился и Волынский фронт. Силы Волынско-Галицийского фронта были разделены на Галицийский фронт генерала Ивашкевича и Волынский фронт генерала Листовского. Наступление начала 4-я пехотная дивизия ( из состава Волынского фронта), которая 8 августа двинулась на Кременец и Дубно. Из района Луцка выступила 1-я дивизия стрелков, которая разгромила противника под Клеванью, а также на линии фортов Ровно, и в ночь с 12 на 13 августа овладела крепостью. Развивая успех, дивизии  Волынского фронта достигли линии Острог - река Горынь - Березно на р. Случь. В это же время тактические соединения Галицийского фронта овладели Заславом и Шепетовкой. 

  В результате летних операций Войско Польское вышло на линию р. Збруч - Токи - Остров - Березно - Тонеж - Любань - Глуск - Бобруйск - Борисов - Лепель - р. Дрисса - предполье Двинска. После этого наступила пауза, необходимая для перегруппировки войск. Последней польской наступательной операцией 1919 г. был захват Двинска, проведенный в тесном взаимодействии с латышскими войсками. Операция началась 3 января 1920 г. После непродолжительных боев Двинск оказался в польских руках. Несмотря на сильные морозы, на протяжении  последующих недель союзные польско-латышски евойска продолжали наступательные операции и до конца января овладели линией Дрисса на Двине - озеро Освей - р. Свинюха. После выхода на эту линию польские войска были сменены латышами и возвратились на южный берег Двины. Двинск передали латышам. Таким образом, Польша сократила фронт на Двине и обезопасила его северное крыло. Но эта операция не принесла решительного успеха в польско-большевистской борьбе. Весь первый год бои на фронте не были слишком интенсивными, обе стороны были заняты другими проблемами, поэтому количество взятых в плен поляками солдат Красной Армии было невелико. В ноябре 1919 г. когда бои на фронте прекратились и в Микашевичах проводились секретные польско-российские мирные переговоры, в Польше находилось не многим более 7 тыс. советских военнопленных.

  Как и украинские военнопленные и интернированные гражданские лица, взятые в плен во время боев за Львов,  Восточную Галицию и Волынь, они были помещены в лагеря, расположенные в Стшалкове (находится между Слугщей и Вжесней), Домбс под Краковом, Пикулице под Пшемыслем, Брест-Литовске, Ланьцуте и Вадовице. Эти лагеря не были специально построены поляками, с учетом военных действий на востоке с Советской Россией и украинцами. Они достались им от немецких и австрийских захватчиков и оккупантов, которые построили их во время первой мировой войны для собственных потребностей. В Польше военнопленные и интернированные разных национальностей и армий находились в одних и тех же лагерях, в изолированных друг от друга отделениях (районах). На всех распространялись одни и те же требования и нормы питания. Военнопленные и интернированные могли отправлять и получать корреспонденцию, денежные переводы и посылки, их могли посещать родственники и знакомые. Что касается офицеров, то они с согласия администрации лагеря в сопровождении польского солдата могли по увольнительной посещать расположенные рядом с лагерями населенные пункты. В лагерях были также помещения, предназначенные для религиозных целей. По понятным причинам, больше всего было православных церквей, которые обслуживали также украинцев греко-католического вероисповедания.  Духовные потребности военнопленных удовлетворяли польские военные капелланы, назначенные военными властями, или взятые в плен священники (в случае с украинцами). Что касается военнопленных евреев, то они религиозные праздники отмечали при содействии ближайших к лагерям еврейских вероисповедных общин. 
  Сразу же после появления первых групп российских и украинских военнопленных в польских лагерях вспыхнули эпидемии инфекционных болезней (различные виды тифа, дизентерии, холеры, гриппа). Вследствие этого в 1919 г. самая тяжелая из всех лагерей на территории Польши ситуация  сложилась в лагере, расположенном в различных объектах Брестской крепости. Она была также результатом упущений с польской стороны, что подтвердила комиссия сейма, посетившая лагерь зимой 1920 г. Просуществовав несколько месяцев, этот лагерь, прежде всего из-за плохих условий содержания военнопленных, был закрыт, а находившиеся в нем военнопленные большевистские пленные были переведены в другие лагеря. Сохранившиеся данные свидетельствуют о том, что в брестском лагере из-за эпидемии инфекционных заболеваний в 1919 г. умерло более 1 тыс. российских и украинских военнопленных. В результате усилий польских властей, в том числе депутатов Законодательного сейма, посетивших все лагеря военнопленных и военные тюрьмы, условия жизни военнопленных в лагерях в Польше в начале 1920 г. существенно улучшились. Значительно сократилась численность содержавшихся в них узников в связи с освобождением украинских военнопленных и интернированных, взятых в плен во время боев 1918-1919 гг. за Львов и Восточную Галицию. Улучшилось и питание в лагерях. После освобождения украинцев польские военные власти направили советских военнопленных на работу в воинских частях и у частных лиц.

  За работу военнопленные получали увеличенные продовольственные пайки, а также небольшое денежное вознаграждение, на которое они могли покупать еду в лагерных буфетах. В 1919 г. лагеря военнопленных часто посещались делегациями польских и международных благотворительных организаций и Красного Креста. Их доклады и отчеты, находящиеся в польских архивах, показывают, в каких условиях жили военнопленные разных национальностях в польских лагерях. Зимние месяцы 1919-1920 г. обе стороны использовали для интенсивной военно-политической подготовки. Наиболее важным событием стало  заключение Ю. Пилсудским и С. Петлюрой польско-украинского военного союза. Начавшиеся весной 1920 г. операции отличались большим размахом, чем предыдущие. Прологом к ним стали бои в Полесье, которые иногда называют Мозырской операцией. Они были начаты польской стороной, стратегической целью которой было разделение двух крупных группировок Красной Армии, сражавшихся на Украине и в Белоруссии. Эту задачу выполнила усиленная 9-я пехотная дивизия, которая захватила Мозырь, Барбаров и Калинковичи, достигла Березины и заняла Речицу на Днепре. Контратаки советских войск были отбиты. После этих первых боев, целью которых было овладение наиболее выгодной исходной позицией, началась собственно операция, определяемая в польской историографии как киевский поход. Ее целью был захват Правобережной Украины с Киевом и удержание этой территории до момента, пока союзная Польше Украинская Народная Республика С. Петлюры не создаст собственные вооруженные силы, способные отстоять независимость и суверенность Украины. Операция началась 25 апреля под личным  командованием Пилсудского. На правом фланге польской наступательной группировки располагались силы союзной украинской армии. Левее от них находилась 6-я армия генерала В. Ивашкевича. Северным соседом 6-й армии была 2-я армия генерала Листовского. К северу от нее располагались части 3-й армии. Польское наступление отличалось большим размахом и быстротой действий. Утром 7 мая польские передовые части вошли в Киев, 9 мая захватили киевские мосты и заняли плацдарм на восточном берегу реки. Во второй декаде мая активные бои начались на литовско-белорусском театре военных действий. Но здесь наступающей стороной были войска советского Западного фронта М. Н. Тухачевского, существенно превосходившие силы поляков. Их наступление началось 14 мая, и в основном было направлено на позиции фронта генерала Шептицкого (1-я армия генерала Стефана Маевского и 4-я армия генерала Шептицкого). В начальный период боев войска генерала Шептицкого оказались в очень тяжелом положении. Ситуация улучшилась после поступления подкреплений с Украины. В ходе боев 25-28 мая противник был остановлен, а затем оттеснен на восток. Но не удалось окружить и уничтожить его, из-за чего вскоре войска Тухачевского вновь перешли в наступление. На рубеже мая-июня активизировались события на Украине. На этот раз наступающей стороной была Красная Армия. Переброшенная на польский фронт 1-я Конная армия С. М. Буденного прорвала 5 июня польскую оборону и устремилась в глубокий тыл 3-й армии генерала Рыдз-Смиглы, дислоцированной в Киеве.

  3-й армии удалось, однако, вырваться из намечавшегося окружения и отступить к Коростеню, где ный контакт с другими силами Украинского фронта. В последующие недели оперативные соединения этого фронта медленно отступали на запад, на линию Збруча (6-я армия) и Стыри (2-я и 3-я армии). Их сопротивление прикрывало направления на Львов и Центральную Польшу. После перегруппировки и получения резервов войска Тухачевского вновь перешли в наступление. Расположенные кордоном войска генерала Шептицкого не имели сил задержать это наступление. Наступление началось 4 июля. Наибольших успехов добился 3-й кавалерийский корпус Гая, который вошел в соприкосновение с северным флангом польских войск, а затем настойчиво пытался прорваться на их тылы, вынуждая отступать по всему Северо-Восточному фронту. Отступление было очень быстрым. Попытки организовать оборону на линии старых немецких окопов, затем на линии Буга и Нарева оказались безуспешными. В этих условиях в начале августа маршал Пилсудский решил оторваться от наступающих частей Красной Армии, отвести польские войска на предполья Варшавы и Модлина, а также линию р. Вепш. После перегруппировки сил он намеревался  произвести решительный контрудар против левого южного фланга Западного фронта Тухачевского. Для этого польские войска, сражавшиеся в Галиции и прикрывающие центральные районы Польши, должны были связать  оперативные соединения Юго-Западного фронта А. Егорова, особенно 1-ю Конную армию, чтобы не допустить их участия в Варшавском сражении. План удался. Варшавское сражение началось 13 августа. Она происходила в трех основных районах: первым были непосредственные предполья  Варшавы, вторым — территория к северу от Модлина, на реке Вкра, где наступала 5-я армия генерала Владислава Сикорского, третьим — наступательный маневр на Вепше. На обронительные позиции под Варшавой наступали шесть стрелковых дивизий 3-й армии Лазаревича и 16-й армии Соллогуба, которые взяли Радзимин и почти дошли до предместий столицы Польши. Но здесь они были остановлены. Радзимин несколько раз переходил из рук в руки. В это же время велись активные бои на участке 5-й армии. Ее наступление должно было облегчить оборону столицы. В ходе кровавых упорных 
боев более слабые силы генерала Сикорского связали значительные силы Западного фронта. Удар с линии р. Вепш был нанесен 16 августа и развивался по плану. Вначале была разгромлена действовавшая на левом фланге Западного фронта Мозырская группа, а затем, быстро продвигаясь на север и северо-восток, польские войска стали выходить на фланг и тылы  оперативных соединений фронта Тухачевского. Чтобы избежать окружения и блокирования своих сил у границы с Восточной Пруссией, Тухачевский отдал приказ об отступлении. Большинству частей удалось выйти из-под польского удара. Только 4-я армия и взаимодействующий с ней 3-й кавалерийский корпус не смогли отступить. Они слишком далеко продвинулись на запад. В середине августа они вступили в Поморье и форсировали Вислу под Торунью, Влоцлавком и Плоцком. Они были прижаты к границе Восточной Пруссии, и там немцы интернировали солдат. Победа в Варшавском сражении еще не предопределяла судьбы войны. 

  Тухачевский отвел свои войска на Буг и Неман и там их перегруппировывал и пополнял. После завершения приготовлений он намеревался вновь двинуться на запад, на Варшаву. Но этот замысел не удался, поскольку польские войска первыми перешли в наступление, называемое битвой на Немане. Основной удар польские войска нанесли 23 сентября 1920 г. Силы 2-й армии двое суток безуспешно пытались форсировать Неман. Исход сражения предопределила маневренная группа, действовавшая на левом фланге, которая прошла через занятые литовскими войсками территории и захватила Лиду. Тем самым она оказалась в тылу Западного фронта. После этого польская армия начала преследование отступающих частей Красной Армии. Оно велось на большой территории от Припяти до Немана. Часть сил 2-й армии наступала через Новогрудок к железнодорожной линии Барановичи - Минск, а 4-я армия теснила противника на Минск и Слуцк. 13 октября польская пехота заняла Вилейку, а 15 — Минск. Начавшиеся в апреле 1920 г. военные действия на Украине не привели к увеличению количества военнопленных в польских лагерях. В их ходе до конца мая 1920 г. было взято в плен около 18 тыс. военнослужащих Красной Армии. В связи с изменением ситуации на украинском фронте только немногие военнопленные были отправлены в тыл, на запад, в глубь Польши. Большинство было отбито 1-й Конной армией под командованием С. Буденного, которая в начале июня 1920 г. прорвала польский фронт в районе Киева и оказалась в тылах польских подразделений. В частности, только в занятом буденновцами Житомире, как пишет в своих воспоминаниях  командующий Конармии, было освобождено более 5 тыс. красноармейцев. Во время боев на Украине в плен сдались также 12 тыс. украинцев, солдат Украинской галицийской армии, которая поздней осенью 1919 г. перешла на сторону Красной Армии. Решением польских военных властей, одобренным начальником государства и Верховным командующим Ю. Пилсудским, рядовые и унтер-офицеры были отпущены по домам, а офицеров направили во вновь созданный лагерь № 7 в Тухоли. Положение изменилось в августе 1920 г. В результате победоносного  Варшавского сражения в польском плену (только до 10 сентября 1920 г.) оказалось около 50 тыс. большевистских пленных. Ситуацию советских  военнопленных, захваченных в ходе Варшавского сражения, так описывает в своем дневнике очевидец этих событий - Эдгар Винсент д'Абернон, посол Великобритании в Германии, который с 25 июля по 25 августа 1920 г. находился в Варшаве как представитель держав Антанты: «...Варшава, 23 августа 1920 года... У польского правительства теперь проблемы с тем, чтобы прокормить такую массу пленных. Я решил лично убедиться, в каких условиях живут русские пленные, и из того, что видел, могу сказать, что отношение к пленным совершенно удовлетворительное. Я не заметил никаких следов издевательств над беззащитными. Поляки считают пленных скорее несчастными жертвами, чем ненавистными врагами. Я видел, как их здорово и хорошо кормят, а большинство из них производит впечатление счастливых из- за того, что живут они в безопасности и далеко от линии фронта». 
  Далее д'Абернон так характеризует отношение поляков к советским пленным: «...Ничто так точно не иллюстрирует характер этих боев, как поведение пленных и отношение к ним. Я сам видел многих русских пленных, таких, которые всего пять минут находились в плену, и таких, которые были уже месяц - все, как правило, демонстрировали живое удовлетворение своей судьбой и трактовали плен как свободу от тягот трудов и опасностей войны. Помимо безопасности, которую им обеспечил плен, они имели достаточное, даже чрезмерное количество еды, без опасности быть расстрелянными еврейскими комиссарами в случае дезертирства и пыток, которых не жалели китайцы за малейшие провинности или нарекания на советские порядки. Кроме того, советские пленные как-то не грустили по утехам войны и не вспоминали радости победы. На основании пережитого они пришли к выводу, что добыча от грабежа захваченных городов намного мизернее выглядит на практике, чем в теории, а также, что вообще переоцениваются все военные удовольствия. Я видел также, что отношение офицеров и польских властей не было ни плохим, ни жестоким. К пленным относились так же, как к польским солдатам, и ни разу ни один пленный не показал мне каких-либо следов избиения. Не заметил я и каких-либо признаков мести в отношении пленных со стороны местного сельского населения, которое, однако, без колебаний убило бы большевистского комиссара, если бы таковой попал ему в руки. Крестьяне обычно любезно разговаривали с пленными, а также помогали польской армии перевозить их в лагеря. Также как русские солдаты, так и местные крестьяне ненавидели еврейских комиссаров, которые на каждом шагу грабили их имущество, отказывались платить за военные реквизиции. Часто один вооруженный карабином польский солдат должен был охранять двадцать, тридцать пленных, случалось и так, что один невооруженный крестьянин приводил в плен двоих, троих большевиков»[1].

. После победоносного Варшавского сражения количество пленных в Польше радикально возросло. А последующие польские победы на востоке, после сражения на Немане, добавили новых пленных. В общей сложности после окончания военных действий на Восточном фронте, что произошло 18 октября 1920 г., на территории Польши находилось около 110 тыс. российских военнопленных.

  Часть военнопленных, по польским оценкам,  около 25 тыс., сразу же после пленения или после непродолжительного  пребывания в лагерях поддалась агитации и вступила в русские, казацкие и украинские военные формирования, сражавшиеся на польской стороне с Красной Армией. Это были: армия генерала Станислава Булак-Балаховича, 3-я русская армия генерала Бориса Перемыкина, казачья бригада есаула Александра Сальникова, казачья бригада есаула Вадима Яковлева и армия Украинской Народной Республики. Следует отметить, что не всегда эти военнопленные принимали решение, руководствуясь только идейными мотивами. Подавляющее большинство хотело как можно скорее покинуть лагеря для военнопленных в Польше. Многие из них, как только вновь  оказывались на фронте, переходили на сторону Красной Армии.

На основании сохранившихся польских архивных материалов можно установить, что поздней осенью 1920 г. в Польше максимально было около 80-85 тыс. российских военнопленных. Половина их была размещена в лагерях для военнопленных, остальные работали в государственных учреждениях или у частных лиц (прежде всего в сельском хозяйстве). Польская сторона не была в состоянии за короткое время после окончания боев на востоке обеспечить столь большому числу пленных соответствующих условий размещения и санитарии. Страна подверглась большим разрушениям в результате недавних военных действий и не получила помощи от других государств. В частности, польские власти обратились с просьбой помочь российским военнопленным к Франции и Соединенным Штатам Америки. К сожалению, только США передали небольшое число мундиров, предназначавшихся для военнопленных. Поэтому, особенно на рубеже 1920-1921 гг. (в зимние месяцы), санитарная и продовольственная  ситуация в лагерях, где находились российские военнопленные, была очень трудной. Это привело к новой вспышке эпидемии заразных заболеваний  различной интенсивности во всех польских лагерях и, как следствие, к смерти многих военнопленных. Однако нет никаких документальных оснований и доводов для обвинения и осуждения польских властей в проведении  целенаправленной политики уничтожения голодом или физическим путем  большевистских военнопленных. Начиная с февраля 1921 г. положение в лагерях в результате больших усилий польских военных и гражданских властей радикально улучшилось. К этому времени в лагеря было передано большое количество белья и одежды, а также существенно улучшилось снабжение продовольствием. Польские военные власти начали также срочно ремонтировать находившиеся в лагерях бани, прачечные и санитарное оборудование, не приспособленные для обслуживания такого большого количества военнопленных. Большими усилиями военные власти увеличили количество мест в лагерных госпиталях, выделив в каждом из них особые отделения для больных инфекционными болезнями. В лагеря, где содержались советские военнопленные и где санитарные условия были особенно тяжелыми, т.е. в Стшалково и Тухоли, был дополнительно направлен медицинский персонал и медсестры.

  В частности, в Тухолю для борьбы с эпидемией тифа и холеры был направлен полевой военный госпиталь № 102. Туда же и с той же целью приехали украинские врачи, находившиеся в лагере интернированных в Александрове-Куявском. Эти действия польской стороны, может, в некоторых случаях и немного запоздавшие, дали позитивные результаты. С конца февраля 1921 г.  наблюдалось значительное снижение числа российских военнопленных, умерших от инфекционных болезней. Начиная с апреля, случаи смерти советских  военнопленных в польских лагерях были уже единичными. Пользуясь помощью польских и зарубежных благотворительных организаций,  администрация лагерей открывала клубы, школы для неграмотных, библиотеки, а  также организовывала для военнопленных специализированные курсы и обучение иностранным языкам. Практически во всех лагерях военнопленных и интернированных действовали кинематографы и любительские театры.

  В лагере в Стшалкове издавалась с помощью множительной техники рукописная газета для военнопленных «Последние новости». Кроме того, каждый лагерь имел собственные мастерские, где военнопленные ремесленники изготавливали обувь на деревянной подошве, шили белье и одежду для нужд лагеря, а также следили за состоянием технической инфраструктуры лагеря. Большой драмой для военнопленных в лагере в Тухоли стал пожар мастерских в ноябре 1920 г. Только спустя несколько недель, благодаря большой помощи командования генерального округа Поморье, они были восстановлены и возобновили производство для нужд военнопленных, что существенно улучшило ситуацию в лагере. В середине марта 1921 г. начался давно ожидаемый и откладывавшийся отнюдь не по вине польской стороны обмен военнопленными между Польшей и Советской Россией. Российско-Украинская делегация в Риге во главе с Адольфом Иоффе затягивала подписание уже готового в конце  декабря 1920 г. соглашения об обмене военнопленными. Она подписала еголишь в конце февраля 1921 г. Один из пунктов этого соглашения  предусматривал, что каждая из сторон оплатит другой стороне расходы, связанные с пребыванием своих военнопленных. Акция обмена военнопленных  продолжалась до середины октября 1921 г.

  В результате в Россию было  отправлено 65 797 чел., а в Польшу возвратилось 26 440 чел. Кроме того, в Польше еще осталось 965 большевистских военнопленных, которые должны были быть для польских властей гарантией того, что российская сторона вернет всех пленных польских офицеров. В начале 1922 г., после инцидента в лагере в Стшалкове, когда польские часовые ночью обстреляли барак, в  котором находились советские военнопленные, эта группа была отправлена домой на восток. Согласно польско-российских договоренностям в Риге, обмен между обоими государствами был добровольным. Возможностью остаться в Польше воспользовались около 1 тыс. российских военнопленных, которые письменно изложили свое решение. Это были лица, имевшие родственников в Польше, или решительные противники большевистской власти в России. Позже они были освобождены из лагерей и получили разрешение на проживание в Польше. Кроме того, около 1 тыс. военнопленных из Красной Армии - латыши, немцы, венгры, австрийцы - выразили желание возвратиться в свои страны. По договоренности польских властей с дипломатическими представителями этих государств они были отправлены на родину. 

  Исходя из приведенных выше документальных данных, можно утверждать, что за весь трехлетний период пребывания в Польше (февраль 1919г. - октябрь 1921 г.) в польском плену умерло не более 16-17 тыс. российских военнопленных, в том числе около 8 тыс. в лагере в Стшалкове, до 2 тыс. в Тухоли и около 6-8 тыс. в других лагерях. Утверждение, что их умерло больше - 60, 80 или 100 тыс., не находит подтверждения в документации, хранящейся в польских и российских гражданских и военных архивах. Вопрос, который вызывает наибольшие разногласия и сегодня, касается количества умерших большевистских военнопленных в лагере в Тухоли. Во многих публикациях утверждается, что в этом лагере умерло 22 тыс. красноармейцев и поэтому этот лагерь везде называется «лагерем смерти».  
  Подавая эту «сенсацию», авторы публикаций не задумываются над тем, возможно ли, чтобы так много российских военнопленных умерло за столь краткий срок пребывания в Тухоли. В этом лагере большевистские военнопленные содержались только с конца августа 1920 г. до середины октября 1921 г. Ситуация там, нужно признать, была трудной, военнопленных размещали в землянках, многие из которых были разрушены и требовали ремонта. Ремонт, однако, не был завершен до направления туда поздней осенью 1920 г. нескольких тысяч солдат Красной Армии (максимально в марте 1921 г. в Тухоли находилось более 11 тысяч российских военнопленных). Появление в Тухоли такого большого количества военнопленных вызвало там в скором времени вспышку эпидемии заразных болезней (тифа, холеры, дизентерии, гриппа). По этой причине умерло много военнопленных, больше всего в январе 1921 г. - более 560 человек. В последующие месяцы, благодаря  усилиям администрации лагеря, поддержке командования генерального округа Поморье и Министерства военных дел положение в лагере радикально улучшилось. Удалось покончить с эпидемией инфекционных заболеваний и улучшить санитарно-бытовые условия в лагере. Столь высокая смертность в Тухоли (в среднем более 2 тыс. человек в месяц), о которой постоянно упоминают в разных публикациях, должна была бы найти подтверждение в документации военных и административных  властей, местной прессе, отчетах польских и иностранных представителей  благотворительных организаций, которые часто посещали этот лагерь, а также в кладбищенских книгах. Основываясь на сохранившихся источниках, можно суверенностью утверждать, что в Тухоли за год умерло, в подавляющем  большинстве от заразных болезней, около 1950 большевистских военнопленных. 
  Умершие в польских лагерях хоронились на расположенных поблизости отдельных кладбищах. В течение всего межвоенного периода они  находились под опекой польских военных и гражданских властей. Кладбища были огорожены, приведены в порядок, на них установили скромные  памятники и кресты. Некоторые из них сохранились до сегодняшнего дня, и при необходимости можно осуществить эксгумацию погребенных там российских военнопленных. Таким образом, можно будет совершенно точно установить численность умерших россиян в отдельных польских лагерях для военнопленных и развеять все сомнения в этом вопросе. Завершение обмена военнопленными между Польшей и Советской Россией не привело к закрытию лагерей, действовавших в Польше. Они продолжали существовать и далее, и в них находились интернированные, бывшие военные союзники Польши во время войны на востоке, а именно: украинцы атамана С. Петлюры, россияне из формирований Б. Перемыкина и генерала С. Булак-Балаховича, а также казаки из бригад А. Яковлева и В. Сальникова. Большая часть солдат этих формирований состояла из  военнопленных красноармейцев, добровольно вступивших в эти подразделения. 

  После неудач на фронте и боев, которые они в одиночку вели с Красной Армией, эти части в ноябре-декабре 1920 г. перешли на польскую сторону фронта. Затем, в соответствии с польско-советской договоренностью о прекрашении военных действий, достигнутой 12 октября 1920 г. в Риге, они были разоружены и интернированы в лагерях (в общей сложности их было около 30 тыс. военнослужащих вместе с семьями). Бывшие восточные союзники Польши находились в лагерях до августа 1924 г., когда был закрыт последний лагерь для интернированных. Часть интернированных, около 5 тыс. человек, воспользовались амнистией советской власти, и в 1922 и 1923 гг. возвратились домой. Оставшиеся получили право проживания в Польше (на правах иностранцев) или выехали на работу во Францию и другие страны, которые согласились принять их. Лица, которые решили остаться в Польше, положили начало колониям россиян и  украинцев в некоторых городах западных окраин второй Речи Посполитой. После вступления Красной Армии на эти территории в 1945 г. многие из них были арестованы и вывезены далеко на восток, впрочем, как и многие из проживавших там поляков. Выжившие вернулись к семьям и приобретенной отчизне. Эти колонии, существующие до сегодняшнего дня, свидетельствуют о том, что эмигранты из России нашли в Польше свою вторую родину. 

  Следует также помнить, что во время польско-советской войны 1919-1920 гг. военное положение на фронтах часто менялась. В первый период войны поляки заняли Вильно дошли до Березины, а затем овладели Киевом. Летом 1920 г. Красная Армия дошла до Вислы и угрожала Варшаве. Следствием  побед, одержанных обеими сторонами конфликта, было пленение многих  солдат как Войска Польского, так и Красной Армии, После окончания конфликта с Советской Россией польские военные власти подвели баланс  собственных потерь. Из него следует, что в советский плен попало более 44 тыс. солдат польской армии. В Польшу в результате акции обмена военнопленными возвратилось только около 26,5 тыс. человек, поэтому существует срочная необходимость выяснения судеб не вернувшихся домой. 

 


[1] U Abernon Vhr, Osiemnasta decydufoca bitwa w dziejach Swiata pod Warszawq, 1920 r. Warszawa, 1932. S. 109-110, 129-130.

 

***

З. Карпус "Советские военнопленные в  плену в Польше в 1919–1921 гг."

Военнопленные 1920. Краков–Варшава 2020. С. 167–221.

 

 

  Вопрос, касающийся военнопленных, интернированных, репатриантов и принудительных рабочих, которые были вывезены с территорий, оккупированных государствами Тройственного союза, был одним из важнейших в польско-советских отношениях. Это касалось больших групп, насчитывающих много миллионов человек, которые двигались как с запада на восток, так и в противоположном направлении. Упомянутый процесс начался сразу после окончания Первой мировой войны, в момент возрождения после более чем столетней оккупации независимого польского государства. Следует отметить, что первые возвращения поляков с востока начались ранее, сразу после подписания Германией и Австро-Венгрией мира с большевистской Россией в Брест-Литовске. Однако в то время они не носили массового характера и намеренно сдерживались немецкими оккупационными властями. Массовое возвращение произошло только после окончания войны в ноябре 1918 г. Раньше всего это явление проявилось на западных границах возрождённого польского государства[1].

  В результате поражения Центральных держав, а также распада Австро-Венгрии и революции в Германии, из восточных регионов этих государств в свои страны (Россию, Украину, Польшу, страны Балтии) стали возвращаться военнопленные, лица, интернированные и насильно вывезенные на работы – граждане бывшей Российской империи. Первые группы русских военнопленных и принудительных рабочих появились на территориях Королевства Польского, освобождённых от немецкой оккупации, уже в середине ноября 1918 г., то есть в период формирования центра польской власти в Варшаве. На родину россияне следовали, используя основные транспортные пути, проходившие через территорию Польши с запада на восток[2]. Первым пунктом для этих людей в их дальнейшем пути на восток была Варшава, главный железнодорожный узел, где прибывших собирали в бывших бараках германской армии на Повонзках (частично разрушенных жителями Варшавы после 11 ноября 1918 г.).

    Первый транспорт с русскими пленными отправился из Калиша в Варшаву сразу после эвакуации немцев 14 ноября. Этими транспортами ехали домой русские, ранее находившиеся в лагере военнопленных в Щипёрно. Всего из Калиша с 14 по 16 ноября было выслано четырнадцать тысяч взбунтовавшихся пленных[3]. Похожая ситуация была и в лагере военнопленных в Стшалковo, (расположенном на границе Польского Королевства и Великопольши), в лагерях для военнопленных, расположенных в Поморье (в городах: Тухоле, Черске, Гданьске и Пиле), а также в Восточной Пруссии (в Лидзбарке Варминском и Ожише). Процесс эвакуации пленных и русских рабочих из Германии на восток происходил стихийно и беспрепятственно со стороны немецких властей, (такое отношение можно было наблюдать в ноябре-декабре 1918 г.). Таким образом, немецкие власти стремились избавиться от ненужных на своей территории людей, особенно в связи с трудностями со снабжением, а также, как считали в Польше, с целью дестабилизации ситуации на территориях возрождающегося польского государства[4].

    Этот стихийный процесс перемещения русских с запада на восток был остановлен в конце января 1919 г. По требованию польских властей страны Антанты запретили с 22 января того же года направлять транспорты с русскими пленными и рабочими на восток через польскую территорию. Польская сторона в течение нескольких недель также усилила охрану западной и северной границы, создав отряды пограничной охраны. Для представления миграционных процессов, происходящих в первые недели после обретения Польшей независимости, следует указать, что с 15 ноября 1918 г. по 20 января 1919 г. в Польшу прибыло с Запада в общей сложности более пятисот десяти тысяч человек, из них двести десять тысяч поляков, двести восемьдесят одна тысяча русских и двадцать тысяч пленных других национальностей. Всего в Центральных державах в годы Первой мировой войны находилось около двух миллионов российских военнопленных и несколько сотен тысяч принудительных рабочих[5]. Власти возрождённого в ноябре 1918 г. польского государства быстро увидели проблему, вызванную массовой миграцией, которая возникла после окончания военных действий. Поэтому, чтобы справиться с этим явлением, уже 11 ноября 1918 г. начало работу Государственное управление по возвращению пленных, беженцев и рабочих (официальный указ о его назначении Советом министров Польши датируется 30 декабря 1918 г.).

    Это учреждение было создано на базе Главного опекунского совета, который был создан Регентским советом[6]. Русскими пленными и рабочими, которые ещё оставались на территории Германии и не успели эвакуироваться на восток до 22 января 1919 г., должны были заняться власти Германии и советской России. Надо было найти другой путь их эвакуации. В конце концов, эвакуацию организовали морем – из Щецина в Ригу или Петроград, и продолжалась она до 1921 г. Поздней осенью 1920 г. Польша не дала согласие на транспортировку русских пленных из Германии[7]. Следует отметить, что советские власти в Москве также очень быстро увидели проблему русских пленных и рабочих, эвакуированных домой через территорию Польши. Уже в начале декабря 1918 г. в Государственное управление по возвращению пленных, беженцев и рабочих явилась высланная из Москвы делегация Российского Красного Креста, во главе которой стоял Ефим Вайсброд. Задачей членов делегации было не только организовать гуманитарную помощь, но и провести политические переговоры в Варшаве с польскими властями. Между тем, Министерство иностранных дел, придерживаясь общих принципов польской политики, заключающееся в воздержании каких-либо контактов с большевистскими органами власти, не предъявил прибывшей миссии аккредитации, а значит, она не начала свою деятельность.

    Не обращая внимания на отказ, советская сторона отправила очередную гуманитарную миссию во главе с Брониславом Веселовским и Леоном Альтером, которая прибыла в Варшаву 22 декабря 1918 г. Но и она не получила разрешения на деятельность, а её члены были интернированы и после одиннадцати дней должны были быть выдворены из Польши. Как известно, во время транспортировки на восток 2 января 1919 г., в районе железнодорожной станции Лапы, польские конвоиры застрелили четырех членов этой миссии. Это вызвало осуждение со стороны польских властей, а виновных привлекли к уголовной ответственности. Только третья миссия Российского Красного Креста во главе с Павлом Гессе, прибывшим из Москвы в Варшаву в конце декабря 1918 г., получила разрешение на работу. Она заручилась рекомендацией действующего в Варшаве Русского благотворительного общества и Международного Красного Креста. Таким образом, поляки были уверены, что её члены не будут вести политическую деятельность. Миссия занималась оказанием помощи перемещающимся через Польшу с запада на восток гражданам бывшей Российской империи. В её компетенции не лежало оказание помощи большевистским военнопленным, которые начали поступать в польские лагеря сразу после начала польско-советских боёв, то есть с середины февраля 1919 г.[8]

    В первые месяцы польско-советской войны бои были не слишком интенсивными, поэтому число военнопленных с обеих сторон было невелико. Для сравнения следует указать, что в ноябре 1919 г. (то есть в период, когда боевые действия на востоке были остановлены и велись польско-советские переговоры в Микашевичах) на территории Польши находилось семь тысяч девяносто шесть большевистских пленных, которые находились в лагерях в Стшалковo, Вадовице, Ланьцуте, Пикулице, Домбе и Бресте-на-Буге. Их было не так много, поэтому проблема пленных не обсуждалась во время бесед в Микашевичах[9].

   В Микашевичах решался только вопрос освобождения советскими властями польских заложников и взаимный обмен интернированными гражданскими лицами. Польская сторона по мере своих возможностей стремилась обеспечить большевистским военнопленным, как и пленным украинцам из Украинской Народной Республики и Западно-Украинской Народной Республики, достойные условия проживания в лагерях. Не всегда была такая возможность. Следует отметить, что в осенне-зимний период на рубеже 1919 и 1920 гг. в некоторых лагерях была сложная санитарная обстановка. Это было вызвано пренебрежением со стороны центральных военных властей и командования отдельных лагерей. Проблема была замечена польской прессой, а также Сеймом, делегация которого посетила отдельные лагеря для военнопленных. Затем её доклад был представлен на пленарных заседаниях. В результате вмешательства депутатов весной 1920 г. произошло заметное улучшение положения пленных в лагерях. В начале весны многих пленных, находившихся в лагерях, отпустили домой (это были в первую очередь украинцы из Восточной Галиции), а пленных большевиков направили на работу в сельское хозяйство и государственные учреждения. Таким образом, их условия жизни (снабжение и санитарные условия) значительно улучшились[10].

   Следует подчеркнуть, что польские власти не стремились засекретить информацию об условиях жизни пленных, находящихся  в польских лагерях. Они были открыты для иностранных благотворительных миссий, пребывающих в то время в Польше (американской, британской, украинской). Их отчёты, порой весьма критические, сохранились в польских и российских архивах[11]. Членов этих миссий пускали в лагеря, несмотря на то, что Польша (как и царская, и большевистская Россия) не подписала ни Гаагскую конвенцию, ни Женевскую конвенцию, касавшуюся военнопленных. Польские военные власти во многих сохранившихся документах отмечали, что, хотя Польша не подписала упомянутых конвенций, она применяет их на практике к большевистским военнопленным. Для польских властей большие проблемы с большевистскими пленными начались только после победоносной Варшавской битвы. В результате в польский плен попало более сорока тысяч красноармейцев , а последующие бои значительно увеличили число пленных. Подсчитано, что после окончания польско-большевистских боёв (то есть после 18 октября 1920 г.) на территории Польши находились около восьмидесяти тысяч советских военнопленных, то есть тех, кого можно было считать военнопленными . Ещё примерно двадцать пять тысяч пленных советских освободили для включения в состав формируемых в Польше антибольшевистских войск (генерала Станислава Булак-Балаховича, генерала Бориса Перемыкина, казачьих есаулов Вадима Яковлева и Александра Сальникова и украинских отрядов атамана Симона Петлюры)[12].

  Таким образом, число советских военнопленных, оказавшихся в Польше осенью 1920 г., было большим. Польская сторона испытывала большие трудности, чтобы должным образом заботиться о них, особенно в связи с наступлением осенних и зимних холодов. Кроме того, осенью 1920 г. поляки были не готовы к такой ситуации, тем более, что перед польскими властями стояли другие важные проблемы, которые надо было решать быстро. Среди них был вопрос о пятидесяти тысячах интернированных солдат и их семьях из бывших союзных русско-украинских военных отрядов, которые в конце ноября 1920 г. снова попали на территорию Польши, кроме того, демобилизация собственных фронтовых отрядов (в том числе транспортировка добровольцев, воюющих в отрядах бывшей Голубой армии генерала Юзефа Галлера – поляков, приехавших из Америки), а также начинающийся сразу же после завершения боёв на востоке исход населения из Советской России (польских пленных, вынужденных переселенцев, беженцев)[13]. Масштабы задач, с которыми осенью столкнулись польские власти, привели к тому, что на рубеже 1920 и 1921 гг. возникли большие проблемы, особенно в лагерях военнопленных и лагерях интернированных бывших польских союзников. Польские власти испытывали трудности с предоставлением соответствующих помещений, надлежащей санитарной и медицинской помощи, а также надлежащего снабжения для собранных там пленных и интернированных. Временные проблемы вызывали недовольство пленных и интернированных. Кроме того, они использовались советскими делегатами во время продолжающихся мирных переговоров в Риге. 

    Продолжающаяся польско-большевистская война, в том числе поражение польских войск весной и летом 1920 г., повлияло на то, что в советский плен, в свою очередь, попали многие польские солдаты. К сожалению, трудно назвать точное их количество, ибо отсутствуют польские и российские данные по этому вопросу. Приблизительно можно определить число польских пленных примерно в сорок тысяч[14]. Польская сторона была ими очень заинтересована, и поэтому на возможность их скорейшего возвращения обращалось особое внимание во время переговоров в Риге. Этот вопрос очень часто поднимался, в частности, потому, что поляки опасались, что, используя польский опыт, большевики с помощью польских пленных начнут создавать военные отряды так называемой Польской Красной Армии. Такие попытки были предприняты в октябре 1920 г. в Бобруйске. Как сообщают отчёты разведки, в результате агитации, проводимой польскими коммунистами в лагерях для военнопленных и, применяя различные методы принуждения, в эти отряды переходили даже офицеры младших званий. Поэтому польская сторона стремилась как можно скорее добраться до лагерей, где находились поляки, и таким образом сорвать советские планы[15]. Первым официальным польско-советским документом, в котором упоминается проблема опеки над военнопленными, был договор, подписанный 6 сентября 1920 г. в Берлине представителями Польского Красного Креста и Российского Красного Креста. Это соглашение продлевало срок действия договора, заключенного в ноябре 1919 г. в Микашевичах и связанного с ним обмена интернированных гражданских лиц, причём в новом договоре обе стороны упоминали опеку также пленных продолжающейся польско-советской войны. Эта помощь должна была оказываться через делегатов, назначенных Польским Красным Крестом и Российским Красным Крестом.

    В Польше опеку над большевиками военнопленными и интернированными гражданскими лицами осуществляла от имени Российского Красного Креста Стефания Семполовская, в то время как на территории Советской России за судьбой польских пленных следила Екатерина Пешкова[16]. Разрешение на посещение лагерей с военнопленными Стефания Семполовская и её соратники получили только 2 ноября 1920 г., сломив некоторое сопротивление центральных военных властей[17]. Ибо деятельность Семполовской зависела от того, когда начнёт работать Екатерина Пешкова. О её интересе к польским пленным, к сожалению, известно очень мало. Эта тема до сих пор не была предметом изучения российских историков, как и описание судьбы польских пленных, находящихся в советском плену. Вопрос военнопленных также появился в документе, подписанном 12 октября 1920 г. в Риге. Он заканчивал военные действия между Польшей и Советской Россией (так называемое прелиминарное соглашение).   Регулировала ситуацию пленных дополнительная седьмая статья, на основании которой обе стороны должны были немедленно создать смешанные комиссии, которые должны были организовать опеку над заложниками, интернированными, военнопленными, беженцами и мигрантами. Порядок обмена пленными и репатриантами было решено урегулировать отдельным договором, заключённым на более поздний срок[18]. Проблема военнопленных и репатриантов играла важную роль в ходе дальнейших польско-советских переговоров, проводившихся в Риге и направленных на заключение мирного договора. Заседания проходили в рамках различных комиссий. Вопросом пленных занималась комиссия по обмену пленными, беженцами, заложниками и изгнанниками, во главе которой стояли два сопредседателя – Эдвард Залевский и Иван Лоренц. Важную роль при выполнении положений перемирия от 12 октября 1920 г., в том числе и по вопросам, касающимся военнопленных, играла польско–российско–украинская военно-миротворческая комиссия, действовавшая в Минске (Беларусь). Во главе польской военной делегации, входящей в эту комиссию, стоял полковник Юзеф Рыбак, которого сменил подполковник д-р Ян Хемпель, а во главе советской – Кирилл И. Шитко. В дополнение к вопросам, связанным с соблюдением условий перемирия, установлением линии перемирия, решением текущих спорных вопросов и объяснением пограничных инцидентов, совместная военно-миротворческая комиссия уделила большое внимание вопросам военнопленных и гражданских интернированных[19].

     В начале ноября 1920 г. председатель польской делегации в этой комиссии, с согласия центральных военных властей, предложил быстрый обмен сорока одного больного пленного, находящихся в госпитале в Минске (поляки не успели их эвакуировать во время отступления из этого города), в обмен на большевистских пленных, находящихся вблизи демаркационной линии (в Барановичах). Русская сторона одобрила это предложение, но, видя, насколько полякам это безразлично, потребовала взамен польских пленных удвоить число своих пленных (то есть восемьдесят два). Желая оказать медицинскую помощь больным пленным, польская сторона дала на это согласие. Обмен первой группы произошёл на железнодорожной станции в Столбцах 11 декабря 1920 г. (тридцать шесть советских военнопленных на семнадцать польских). Способ её проведения показал, что польская сторона также не была готова к быстрому обмену (чего она требовала во время переговоров в Риге). Как сообщают польские офицеры, транспорт с большевистскими пленными прибыл на место со значительным опозданием, и пленные, несмотря на приказы из Варшавы, были в очень плохом состоянии. Как сообщил в своем докладе подполковник Хемпель: «Большевистские пленные, в основном больные, прибыли в состоянии, достойном скорби и противоречащем примитивным представлениям о гуманизме. Вагон был полон фекалий и вонял так, что подойти к нему было невозможно». Это свидетельствовало о безответственности, действовавших в Барановичах польских служб, которые занимались военнопленными.   

    Военные власти, одобряя предложения подполковника Хемпеля, наказали виновных в халатности. Этот инцидент дал советской стороне ещё один аргумент и был упомянут Адольфом Иоффе во время переговоров в Риге[20]. В то же время, когда принимались больные польские пленные, находившиеся в Минске, также польская делегация выступила с предложением обмена, на этот раз эквивалентного, гражданских заложников. Поляки потребовали отпустить епископов Казимира Михалкевича и Сигизмунда Лозинского. Большевистская сторона к этому прислушалась, в обмен потребовав освобождения пяти человек, в том числе польских коммунистов и двух женщин (Кукович и Ольшанская были польками, жёнами высокопоставленных советских офицеров, которых не успели эвакуировать на восток). Однако, не желая допустить повторного неэквивалентного обмена, Совет министров Польши отклонил весь проект. Частично к вопросу вернулись в начале марта 1921 г., когда поляки предложили замену этих женщин на двух полек, находящихся в московских тюрьмах (речь шла об Анне Матусевич и Галине Дыбчинской).

    На основании сохранившихся архивных материалов можно предположить, что обмен состоялся[21]. В начале января 1921 г. обе стороны составили списки с именами шестидесяти двух человек, которые должны были быть обменены в первую очередь, прежде чем начнётся организованная репатриационная акция. В большевистском списке преобладали польские коммунисты, находящиеся в польских тюрьмах (в частности, в Павяке, во Вронках, на Мокотове, в Кракове), а также были там и военнопленные (офицеры), которых содержали в лагере в Домбе под Краковом. Обе стороны с трудом находили людей, занесённых в списки, особенно советская сторона не могла найти у себя всех, о ком говорили поляки. Обмен первой группы по именным спискам произошёл уже в феврале 1921 г., причём к началу этого месяца большевистской стороне удалось разыскать только двадцать девять человек из польского списка[22]. Во время переговоров, проводимых в Риге, польская делегация стремилась как можно скорее заключить соглашение, на основании которого можно было бы приступить к обмену военнопленными. Очень быстро был представлен проект договора об обмене пленными, который после первоначальных колебаний и некоторой задержки был, наконец, принят 31 декабря 1920 г. советскими делегатами из Комиссии по обмену пленными, беженцами, заложниками и изгнанниками. Соглашение предполагало, что обмен военнопленными должен был начаться через десять дней после его подписания.

  Поэтому польская сторона предполагала, что обмен начнется около 10 января 1921 г. Между тем, чтобы договор о репатриации вступил в силу, он должен был быть подписан обеими делегациями на пленарном заседании. Однако с подписанием его Адольф Иоффе медлил до 24 февраля 1921 г.[23]  Таким образом, большевистские делегаты пытались заставить польскую сторону в Риге принять неблагоприятные для Польши положения по экономическим вопросам (возврат железнодорожного подвижного состава). Поведение советской стороны объяснялось так же тем, что она была неподготовлена к быстрому обмену военнопленными, к чему её обязывали положения договора. Ибо большая часть польских пленных находилась в Сибири, и быстро доставить их в Минск и Шепетовку было невозможно. Кроме того, как и у поляков, у большевиков была проблема (на что указывают их архивы) с надлежащей подготовкой пленных к обмену (предоставлением им шинелей, мундиров, сапог). На эти трудности не обращают внимания российские историки, пишущие о военнопленных польско-советской войны.

 

Медико-санитарная помощь советским военнопленным  в Польше в 1919–1921 гг.

 

  В период боёв за границы на востоке в 1918–1920 гг. в польском плену находилось большое количество пленных и  интернированных[24]. Кроме того, на территорию возрождающейся Польши практически с начала ноября 1918 г. начали поступать группы военнопленных Первой мировой войны (как с востока, так и с запада) – поляки, русские и представители других национальностей. Масштабы этого явления были огромными[25]. Перед польскими властями с самого начала стояла очень трудная задача обеспечить им надлежащие локальные условия и обеспечение, а также надлежащую медико-санитарную помощь. Таким образом, власти стремились уберечь собственных граждан от эпидемий инфекционных заболеваний, активно распространяющихся в зоне Восточного фронта.

  Ниже будет предпринята попытка представить, как выглядела санитарно-медицинская помощь военнопленным в период польско-советской войны. Такие же санитарные правила применялись и в отношении военнопленных Первой мировой войны, беженцев и реэмигрантов, возвращающихся в Польшу. Как уже упоминалось, этими последними группами занималось специально созданное Государственное управление по возвращению пленных, беженцев и рабочих[26].

Взятые в плен солдаты во время боёв на востоке в период 1918–1920 гг. во фронтовой линии были подчиненные Главному командованию Войска Польского, а когда оказались на территории страны – Министерству военных дел. В структуре Главного командования польской армии в составе IV отдела существовало Подразделение пленных и Общее подразделение, а на уровне командования армии – Отдел и Инспекторат по вопросам военнопленных в Министерстве военных дел. Вопросом о пленных и интернированных занимался Отдел военнопленных и Инспектор лагерей для военнопленных, входившие в состав I Отдела. Вопросы разведки оставались в распоряжении II отдела (IV отдела по делам пленных)[27].

На основании положений, изданных польскими военными властями в феврале 1919 г., то есть в момент начала боевых действий на востоке, после попадания в польский плен пленных и интернированных в первую очередь направляли в пункты сбора, существующие при каждой дивизии, воевавшей на фронте. Затем их направляли на пересыльные пункты (они возникли в начале 1920-х гг.), действующие при Штабе этапного округа, а оттуда в Распределительные пункты, в которых, прежде чем попасть в необходимый лагерь они проходили карантин, расположенный в глубине страны.

  На каждом из перечисленных этапов пленные получали соответствующую медико-санитарную помощь[28]. Первые предписания по этому вопросу польские военные власти издали также в середине февраля 1919 г. они были дополнены в конце апреля 1920 г., в момент начала наступления на Украину[29]. В соответствии с указанными правилами, каждый приёмный пункт, функционирующий при дивизиях, должен был иметь баню и дезактивацию, а также соответствующий медицинский и санитарный персонал. Каждый пленный на этом этапе должен был вымыться в бане, пройти санитарную обработку против насекомых и осмотр врачом. Затем пленных направляли в пересыльные пункты при Командовании этапным округом, где их снова осматривал врач и подвергал тщательной дезинфекции и дезактивации. У каждого пересыльного пункта имелся лазарет, баня и дезинфекционная станция. В дальнейшем пленные отправлялись на распределительные пункты. Это были учреждения, работающие в прифронтовой зоне (подчинённые Главному командованию Войска Польского или Министерству военных дел), основной задачей которых был сбор, а затем отправка военнопленных, переданных им фронтовыми войсками в лагеря для военнопленных, расположенных в глубине страны. Перед отправкой пленные проходили обязательные санитарные процедуры (мытьё, замена белья, дезинфекция одежды) и медицинский осмотр. Для выполнения этих задач каждая станция была оборудована специализированной санитарно-гигиенической техникой (бани, дезинфекционные установки, автоклавы) и соответствующим образом обученным персоналом[30].

  В связи с эпидемиологической безопасностью страны в соответствии с детальными санитарными нормами каждый распределительный пункт был обязан: •  тщательно выполнять санитарные процедуры и обеззараживание пленных; •  провести четырёхдневный карантин пленных до их транспортировки в лагеря; •  лечить больных или отправлять их в военные госпитали; •  проводить прививки против оспы, тифа, холеры и дизентерии; •  после выполнения упомянутых выше действий отправлять пленных и интернированных в лагеря военнопленных или этапные пункты Государственного управления по возвращению пленных, беженцев и рабочих[31]. По правилам в отдельных распределительных пунктах медико-санитарную помощь каждой партии из ста пятидесяти пленных или интернированных должен был осуществлять один военный врач, два санитарных подофицера и четыре санитара. Кроме того, в этих учреждениях должны были быть больницы с количеством коек, эквивалентным 10 процентам личного состава подразделения, а также в обязательном порядке эпидемиологическое отделение и лазарет[32]. Взятых в плен солдат, у которых были обнаружены признаки инфекционных заболеваний, не следовало отправлять из фронтовой зоны на распределительные станции. По решению военных врачей их в первую очередь размещали в отделениях для военнопленных, которые специально создавались при военных госпиталях, существующих в зоне фронта. Затем их направляли в госпитали для пленных, действовавшие при каждом распределительном пункте.

  Только после выздоровления пленных направляли в нужный лагерь, а выздоравливающих, в специально созданный для них в начале 1920 г. лагерь военнопленных № 5 в Щипёрно, где они пробыли до полного выздоровления, после чего их помещали в другие лагеря. Точно так же поступали и с больными военнопленными, направленными в рабочие отряды и назначенными на работу в государственные учреждения или работающими у частных лиц[33].

 Для работы вне лагеря польские власти начали отправлять большевистских пленных только с весны 1920 г., когда домой было отпущено большинство пленных украинцев из Украинской Галицкой армии. До этого времени только пленные украинцы работали в военных и правительственных учреждениях[34]. Необходимую медицинскую помощь оказывали пленным  интернированным также после их прибытия в лагеря. По регламенту в состав команды каждого лагеря для военнопленных входили в основном два военных врача, от четырёх до шести санитарных подофицеров, один аптекарь и десяток санитаров. По возможности использовались медики и медико-санитарный персонал, вербовавшиеся из пленных, находившихся в лагере. Были также случаи организации медико-санитарной помощи медсёстрами, как из состава граждан Польши, так и представительницами различных зарубежных миссий.

  В Белостоке, например, было зафиксировано пребывание медсестёр из Великобритании. Этот персонал, не обращая внимания на возможность заразиться от пленных инфекционными заболеваниями, оказывал им всестороннюю помощь[35].В каждом лагере для военнопленных существовали как лазарет, так и больница, в основном с инфекционным (эпидемиологическим) отделением, а также внутренним и хирургическим. Из имеющихся архивных материалов можно сделать вывод, что в первой половине 1920-х гг. на территории Польши автономные госпитали для военнопленных и интернированных действовали только при лагерях и распределительных пунктах. Расположены они были в следующих населенных пунктах: в Белостоке (инфекционная больница на триста семьдесят кроватей); Дорогуске (инфекционная больница со ста пятьюдесятью кроватями); Домбе (инфекционная больница на сто пятьдесят кроватей), Львове (больница на двести кроватей); Долине (больница на сто коек, а также инфекционное отделение на пятьдесят кроватей); Ланьцуте (больница на двести двадцать кроватей и инфекционное отделение на сто пятьдесят); Пикулице (больница на сто восемьдесят кроватей и отделение инфекционных заболеваний на двести); Стрые (больница на сто шестьдесят кроватей); Гродно (инфекционная больница на четыреста двадцать одну кровать); Брест-Литовске (инфекционная больница на пятьсот двадцать четыре кровати); Стшалковo (больница на тысяча триста тридцать семь кроватей и инфекционным отделением); Щипёрно (больница на четыреста пятьдесят кроватей) и в городе Тухоля (больница на двести кроватей). Случалось, что больных пленных из рабочих отрядов направляли по мере надобности в гражданские госпитали или существовавшие при Государственном управлении по возвращению пленных, беженцев и рабочих[36].

  Описанная медико-санитарная система, охватывающая военнопленных и интернированных, работала в Польше, как правило, гладко, особенно в 1919 г. В лагерях пребывало тогда только тридцать тысяч пленных и интернированных (в том числе и семь тысяч большевистских пленных, шестнадцать тысяч украинцев и шесть тысяч интернированных гражданских лиц)[37]. Но даже тогда не удавалось полностью сдержать распространение эпидемии инфекционных заболеваний среди людей, находящихся в лагерях. В этом же году очень сложная санитарная ситуация сложилась в лагере пленных № 8 в Брест-Литовске. Там умерло от различных разновидностей тифа и дизентерии около полутора тысяч большевистских пленных. В конце 1919 г. из-за сложных санитарных и жилищных условий военные власти закрыли Брестский лагерь[38]. О хороших результатах работы медико-санитарных служб в лагерях военнопленных и разделительных пунктах свидетельствует тот факт, что в середине февраля 1920 г. из общего числа – двадцать тысяч четыреста шестьдесят девять пленных и интернированных, находящихся в Польше, разными разновидностями тифа болело лишь семьсот два пленных, дизентерией – двести двадцать два, а другими болезнями – тысяча девятнадцать[39]. В весенние месяцы 1920 г. положение пленных и интернированных в Польше значительно улучшилось. В результате отправки домой большинства украинских военнопленных, а также в связи с изменением обстановки на Восточном фронте, вызванным отступлением польских войск, значительно сократилось число пленных и интернированных, находящихся в лагерях.

  Кроме того, в летние месяцы возрос спрос на труд пленных, особенно в сельском хозяйстве. Условия жизни пленных, направленных на работу, как в гуманитарном, так и в санитарном отношении, были намного лучше, чем пленных, все ещё находящихся в лагерях. В июле 1920 г., после переговоров Юзефа Пилсудского с Борисом Савинковым, в Варшаве был создан Русский политический комитет и началось формирование русских отрядов для совместной борьбы против большевиков. Главной вербовочной базой для этих формирований были русские пленные, находившиеся в Польше[40].

В очередной раз сложная санитарная ситуация и проблемы со снабжением, вызвавшая рецидив эпидемий инфекционных заболеваний в лагерях для военнопленных в Польше, появилась поздней осенью 1920 г. В этот период, после победных сражений под Варшавой и на Немане, в польский плен попало от восьмидесяти до восьмидесяти пяти тысяч большевистских пленных. Польские военные медико-санитарные службы не смогли обеспечить столь большое количество пленных надлежащим уходом. В лагерях военнопленных в то время находилось более пятидесяти тысяч советских военнопленных и почти столько же (около тридцати пяти тысяч) работало в рабочих отрядах. Остальные, то есть, от двадцати до двадцати пяти тысяч, за короткое время после попадания в польский плен добровольно вступили в русские и украинские военные формирования, созданные в Польше для совместной борьбы против большевиков[41]. Существенное влияние на тяжелое положение пленных оказала, среди прочего, потеря специализированной санитарно-медицинской техники во время польского отступления с востока летом 1920 г., а также уничтожение значительных районов страны, через которые проходили войска Красной Армии. Кроме того, польская сторона должна была позаботиться о группе около тридцати тысяч солдат (и их семьях) из русских, украинских и казачьих формирований, своих недавних союзников.

  Эти войска, после самостоятельной борьбы против Красной Армией в ноябре-декабре 1920 г. перешли польский фронт и были интернированы. Затем этих солдат разместили в лагерях, расположенных в глубине страны, где к тому времени находились большевистские пленные[42]. Последние были сгруппированы в двух лагерях: в Стшалковo (максимум четырнадцать тысяч) и в городе Тухоля (максимум от десяти до одиннадцати тысяч), в которых (в ненадлежащих условиях и во время тяжёлой зимы) привозили военнопленных из других лагерей. Это повлияло на повторную вспышку инфекционных заболеваний, включая холеру, тиф, дизентерию и грипп. В зимние месяцы на рубеже 1920-х и 1921 гг. (ноябрь–январь), можно отметить значительное увеличение числа больных пленных, находящихся в лагерных больницах[43].

  Следствием эпидемии инфекционных заболеваний стало растущее число смертей пленных в лагерях. В Стшалковo в октябре 1920 г. погибли шестьсот девятнадцать пленных, в ноябре – тысяча шестьсот восемьдесят два, в декабре – тысяча пятьсот пятьдесят восемь. В последующие месяцы, в результате больших усилий польских властей, число погибших значительно сократилось: в январе 1921 г. их было семьсот девяносто три, а в феврале – двести пятьдесят девять. Подавляющее большинство пленных, что следует еще раз подчеркнуть, умирало после эпидемии инфекционных заболеваний. Из сохранившихся архивных материалов видно, что в декабре 1920 г. в Стшалковo погибло тысяча пятьсот пятьдесят восемь большевистских пленных: из-за дизентерии – шестьсот девять, из-за холеры – восемьдесят шесть, из-за различных разновидностей тифа – восемьсот шестьдесят три[44]. В целом, можно констатировать, что за весь период пребывания советских военнопленных в лагере в Стшалковo (с июня 1919 г. по октябрь 1921 г.) их там умерло около восьми тысяч[45]. Они были похоронены на лагерном кладбище, и имена их в основном известны.

  Такая же сложная ситуация, как и в Стшалковo, возникла тогда и в Тухоле. За весь период пребывания большевистских пленных в этом лагере (с конца августа 1920 г. по середину октября 1921 г.) в результате эпидемии инфекционных заболеваний там погибло тысяча девятьсот тридцать три военнопленных. Больше всего смертей было в январе 1921 г. – пятьсот шестьдесят один человек. В последующие месяцы смертей в лагере в Тухоле было уже значительно меньше: в феврале 1921 г. умерло сто пятьдесят семь человек, а в апреле – девятнадцать[46]. Весной 1921 г., в результате значительных усилий польских властей и сокращения числа пленных после начала в середине марта акции по их обмену, эпидемии инфекционных заболеваний в лагерях были ликвидированы. Благодаря этому с апреля 1921 г. случаи гибели пленных в польских лагерях уже были редкими[47]. На основании многочисленных сохранившихся польских источников можно установить, что за весь период пребывания в польском плену погибло от четырнадцати до шестнадцати тысяч советских военнопленных[48]. Утверждения публицистов и некоторых российских историков о том, что погибло шестьдесят тысяч пленных или даже больше, необоснованны и основаны не на достоверных, либо вовсе не основываются ни на каких источниках. Как и обвинения в сторону польских властей о жестоком обращении с русскими пленными[49].

  Умерших большевистских пленных хоронили в общих могилах на лагерных кладбищах. На протяжении всего межвоенного периода они были окружены опекой польских властей. Они были ограждены, приводились в порядок, на них устанавливали обелиски и кресты[50]. К сожалению, после 1945 г. эти кладбища были уничтожены. Для того, чтобы показать, в каких условиях жили военнопленные в Польше (1919–1920 гг.), как воспринимались польской стороной, чем питались, ниже описана ситуация в некоторых объектах для военнопленных (лагеря для военнопленных и интернированных в Вадовице и в Бресте-на-Буге, а также Распределительных пунктах и Пунктах концентрации пленных в Бресте-на-Буге и Пулавах).

 

Лагерь военнопленных № 2 в Вадовице.

 

  Лагерь для военнопленных в Вадовице австрийские власти создали в начале войны. В нём находилось восемнадцать наземных бараков, часть из которых была кирпичными, а часть – деревянными. Они могли вместить до шести тысяч человек[51]. Лагерь был оснащён необходимым техническим и санитарным оборудованием, таким как кухня, механическая прачечная, водопровод, канализация и больница с несколькими десятками кроватей. После распада Австро-Венгрии в ноябре 1918 г. лагерь в Вадовице вместе с находящимися в нём военнопленными захватили польские военные власти. Русских, сербских и итальянских пленных отправили домой. Столь быстрое взятие под контроль лагерей военнопленных в Галиции (в Вадовице, Ланьцуте, Домбе под Краковом) спасло их от опустошения. Лагерь в Вадовице недолго пустовал. Уже в ноябре 1918 г. в него стали направлять пленных и интернированных украинского происхождения из Восточной Галиции[52], а с середины февраля 1919 г. (после начала польско-большевистских боёв) также транспорты с большевистскими военнопленными.

  Состояние сохранившихся архивов не позволяет точно установить число русских военнопленных, находившихся в Вадовице в первой половине 1919 г. Вероятно, их было несколько сотен[53]. После реорганизации учреждений для военнопленных, проведённого военными властями в июле 1919 г., лагерь в Вадовице получил официальное название «Лагерь военнопленных № 2» и был предназначен для военнопленных и интернированных гражданских лиц украинской национальности, родом из Восточной Галиции. Находившихся в лагере военнопленных большевиков было решено перевести в Лагерь № 1 в Стшалковo[54]. В ноябре 1919 г. в лагере в Вадовице находились две тысячи девятьсот два украинца, в том числе тысяча восемьсот шестьдесят военнопленных и тысяча сорок два интернированных. В первый под работы лагеря его командиром был капитан Копыстинский[55]. В последующие месяцы пленных и интернированных украинской национальности последовательно освобождали из лагеря и отправляли домой. Ещё одна группа украинцев была направлена в Вадовице после начала в апреле 1920 г. Киевской операции. 

Тогда в плен попали двенадцать тысяч солдат из отрядов Западно-Украинской Народной Республики, так называемых Сечевых Стрельцов. После победных сражений под Варшавой и на Немане, в которых в плен было взято около девяноста тысяч солдат Красной Армии, в лагерь в Вадовице снова были направлены большевистские пленные. В начале октября 1920 г. в этом лагере находились две тысячи сто четыре человека[56].

  В связи с хорошими санитарными и жилищными условиями в середине сентября 1920 г. польские военные власти выделили один из бараков в лагере в Вадовице для литовских военнопленных, которые должны были быть собраны там для обмена с Литвой. По приказам военных властей к ним относились неоднозначно, но тем не менее, они получали большие порции еды. Их количество было невелико, единовременно не превышало ста человек. В рамках акции по обмену пленными к концу декабря 1920 г. они вернулись в Литву[57]. В это же время в Восточную Галицию было отправлено большинство из находившихся в Вадовице украинских интернированных и пленных. Их место заняли солдаты Украинской Народной Республики – бывшие польские союзники, которые после короткой самостоятельной борьбы против большевиков в ноябре 1920 г. перешли линию польского фронта и были интернированы. 12 января 1921 г. в лагере в Вадовице находились: шестьсот два пленных большевика, сто двадцать два украинца из Восточной Галиции и две тысячи сто восемьдесят интернированных из отрядов Симона Петлюры. В последующие месяцы 1921 г. число военнопленных большевиков уменьшилось, в результате чего лагерь в Вадовице стал лагерем только для интернированных солдат Украинской Народной Республики[58]. Лагерь в Вадовице функционировал до конца октября 1921 г., то есть до окончания обмена военнопленными между Польшей и большевистской Россией. Тогда из соображений экономии польские власти начали закрывать часть объектов, предназначенных для пленных и интернированных. Украинцев, оставшихся в Вадовице, направили в другие лагеря для интернированных, в том числе в Калиш, Щипёрно и Стшалково. К середине октября 1921 г. в Вадовице проживало всего тридцать семь человек. После ликвидации лагеря его объекты были переданы Корпусному округу № V в Кракове[59].

  Значимое место в российских публикациях занимают вопросы, связанные с питанием большевистских пленных, находящихся в польском плену. Появляются обвинения в том, что они голодали. Подобные утверждения полностью не соответствует истине и не подкреплены достоверной документацией. Во время пребывания в лагерях в Польше военнопленные и интернированные получали питание, установленное правилами военных властей с апреля 1919 г. в польской армии. В начале двадцатых годов действовало семь таблиц обеспечения провиантом. Пленные и интернированные, которые не работали, получали питание по таблице «Е». В соответствии с ней, один человек должен был получать в день: пятьсот граммов хлеба, сто пятьдесят граммов мяса (четыре раза в неделю мясо говядины, два раза конину и раз рыбу), семьсот граммов картофеля, сто пятьдесят граммов твёрдых овощей или муки, а также десять граммов жира (кроме того, сто граммов мыла в месяц). В воспоминаниях интернированной украинки дневное питание в лагере в Вадовице летом 1919 г. представлялось следующим образом: завтрак – суп или чай; обед – капуста или другие овощи с мясом; ужин – кофе или чай и хлеб (в день четверть буханки на человека)[60]. Зато пленные и интернированные, выполнявшие работу в государственных учреждениях или лагерях, а также литовские пленные получали питание по таблице «С». Оно соответствовало нормам питания, которым пользовались польские солдаты, находившиеся в гарнизонах (пленные не получали только папирос). По этой таблице ежедневный рацион составлял: семьсот граммов хлеба, двести пятьдесят граммов мяса, семьсот граммов картофеля, сто пятьдесят граммов муки или твёрдых овощей, тридцать граммов жира, пятьдесят граммов повидла, а также специи. Например, в питание пленных, отправленных из Вадовице на работу в Варшаву в декабре 1920 г., входило: завтрак – сладкий кофе и хлеб; обед – картофель с мясом и кашей; ужин – каша с салом и дополнительно повидло[61]

  Приведённые выше нормы питания пленных не всегда соблюдались по объективным причинам, в том числе из-за трудностей, которые испытывала Польша в 1919–1921 гг. Когда нельзя было доставлять пленным и интернированным все имеющиеся у них продукты питания, их заменяли другими в увеличенных количествах. Чаще всего возникали проблемы с мясом, и тогда пленные получали больше картофеля, овощей или хлеба. Для польских военных властей важным вопросом было также противодействие разразившимся в лагерях эпидемиям инфекционных заболеваний: тифу, холере и дизентерии. Эти болезни, принесённые с Восточного фронта массой большевистских военнопленных, проявлялись с особой интенсивностью в осенне-зимние месяцы на рубеже 1919 и 1920, а также 1920 и 1921 гг. Несмотря на усилия польских санитарных властей, принимающих профилактические меры, инфекционные заболевания были основной причиной смерти пленных и интернированных в лагерях в Польше, в том числе и в Вадовице. В конце ноября и декабре 1920 г., когда в лагере разразилась эпидемия тифа и холеры, ежедневно умирало от четырёх до пяти пленных[62]. Это и так во много раз меньше по сравнению (данные за ноябрь 1920 г.) с лагерями военнопленных в Тухоле (где умерло двести девяносто шесть пленных) и Стшалковo (где умерло тысяча шестьсот восемьдесят два пленных). Влияние на это оказали хорошие локальные и санитарные условия лагеря в Вадовице и образцовое управление им подполковником Полковским, о чём заявили многочисленные комиссии, посещавшие лагерь в 1920 и 1921 гг.[63]

 

Лагерь военнопленных № 8 (Распределительный пункт) в Бресте-на-Буге

 

  После взятия Бреста-на-Буге польскими войсками, в конце февраля 1919 г. там был организован этапный пункт Государственного управления по возвращению пленных, беженцев и рабочих. Он располагался на территории крепости и мог вмещать четыре тысячи человек. Был оборудован кухней (способной выдавать тысячу порций пищи в день), дезинфекционной станцией и госпиталем с пятью сотнями коек. В период с 1 марта по 30 сентября 1919 г. этот пункт оказал помощь пятидесяти пяти тысячам пятисот тринадцати военнопленным[64]. В конце 1919 г., когда движение на этапе значительно сократилось, органы Государственного управления по возвращению пленных, беженцев и рабочих предложили ликвидировать часть этапов, в том числе пункт в Бресте. В конце концов, это предложение не было реализовано, и этап продолжался, однако смысл его уже не был таким, как в первые месяцы после восстания[65]. Весной 1919 г. Верховное командование польской армии приняло меры по созданию в Брестской крепости лагеря для советских военнопленных.

  Первоначально планировалось разместить в нем двадцать тысяч пленных, а позже увеличить количество мест до сорока тысяч, а то и до ста тысяч[66]. Задача лагеря состояла в том, чтобы собрать пленных со всего района военных действий, а затем отправить их вглубь страны. Приказ Верховного командования польской армии о создании лагеря для военнопленных в Бресте был отдан в начале июня 1919 г. Эта спешка была вызвана ситуацией, сложившейся на западной границе Польши в связи с угрозой со стороны Германии. Она появилось в период, предшествовавший подписанию Германией Версальского мирного договора. В связи с напряжённостью в отношениях с Берлином польские военные власти были вынуждены издать распоряжения об эвакуации недавно созданного лагеря в Стшалковo вместе со всем персоналом и пленными. Тогда Министерство военных дел решило создать в Бресте-на-Буге филиал лагеря в Стшалковo. Однако после решения Верховного командования Войска Польского организовать в Брестской крепости лагерь для военнопленных от предыдущего решения отказались[67]. Эвакуация из Стшалковo началась 4 июня 1919 г. и в результате в Брест-на-Буге было перевезено около трёх тысяч большевистских и украинских пленных. После того, как отношения с Германией нормализовались в июле 1919 г., решение об эвакуации лагеря в Стшалковo было отменено. После изменения обстановки военные власти выделили объект в Бресте только для интернированных немцев, и в случае внезапного притока пленных с фронта там должен был функционировать резервный лагерь[68]. Фактически число большевистских военнопленных в лагере вместо этого неуклонно росло, достигнув к началу августа 1919 г. более восьми тысяч.

  Лагерь в Бресте был организован очень быстро и в особых условиях (существовала германская опасность), поэтому к принятию такого большого количества пленных он был практически не готов. Находился лагерь в крепости, в шести объектах: в Цитадели за редутом, в форте Берга, в форте под названием «Бугшопы», в Граевских казармах, а кроме того, пленные размещались в специально для них организованном госпитале и на гауптвахте[69]. По сравнению с другими военнопленными в Польше бытовые условия, царившие в Брестском лагере, были одними из худших. Поэтому вскоре там вспыхнула эпидемия инфекционных заболеваний: тифа и дизентерии, что привело к множеству смертей. За время эпидемии, по польским данным, только в одной части лагеря (форте «Бугшопы») между 1 августа и сентябрём 1919 г. погибло тысяча триста девяносто два пленных. На других объектах, где условия были лучше, число жертв эпидемии было значительно меньше, например, в форте Берга с 1 по 25 сентября 1919 г. умерло сто восемьдесят пять пленных[70]. Условия в этот период в Бресте лучше всего описал в своем отчёте для Санитарного департамента Министерства военных дел капитан Стерлинг-Окуневский, который инспектировал лагерь 3 августа 1919 г. Он сообщал: «Пленные оборванные, покрыты лоскутами одежды, у них вши, они ослабленные и похудевшие. Пленные представляют из себя картину крайней нищеты и отчаяния. Многие без обуви и без нижнего белья, значительная часть имела лишь остатки вещей. Среди пленных значительная часть больных перенесла брюшной и возвратный тиф, дизентерию, острый катар кишечника, туберкулез, малярию, венерические заболевания, что ввиду ограниченности места, вшивости, грязи, отсутствия изоляции здоровых от больных может с течением времени привести к инфекции всего лагеря военнопленных или большей его части. Каждый день прирост прикованных к постели больных, нуждающихся в больничной помощи, до пятидесяти человек.

  Питание пленных очень скудное и однообразное (десять дней только гороховый суп), длительное время без соли и с небольшим количеством мяса, совсем нет хлеба в последние недели…»[71]. Ознакомившись с условиями, существовавшими в лагере в Бресте, военные власти немедленно приступили к их совершенствованию, начиная с отказа в приёме новых пленных и, прежде всего, улучшая снабжение продовольствием и одеждой. Затем в связи с приближающейся зимой было принято решение о ликвидации этого лагеря и создании на базе его объектов распределительного пункта[72]. В результате этого решения число пленных в лагере стало быстро сокращаться, так что к концу декабря 1919 г. там было уже всего двести пленных, находившихся в форте Берга[73]. Распределительный пункт в Бресте-на-Буге начал свою деятельность в конце ноября 1919 г., однако уже через месяц из-за сложной санитарной ситуации был закрыт. Затем в начале марта 1920 г. его помещения были переданы украинским войскам (подчинённым атаману Симону Петлюре), сформированным в Польше из пленных и интернированных граждан Украинской Народной Республики. При польской помощи в Бресте были созданы две украинские дивизии: 6-я пехотная дивизия (под командованием полковника Марка Безручко) и 2-я пехотная дивизия (под командованием полковника Александра Удовиченко). После начала Киевской операции эти войска в конце апреля направились на фронт. Тогда они насчитывали всего: пятьсот пятьдесят шесть офицеров и три тысячи триста восемьдесят четыре казака[74].

В этот же период (в начале марта 1920 г.) в Брест был направлен эвакуированный из Латвии отряд генерала Станислава Булак-Балаховича, насчитывающий около тысячи солдат. До направления на Восточный фронт в Бресте должна была произойти его реорганизация и пополнение состава. В связи с польскими неудачами, вызванными июньским большевистским наступлением, этот отряд по собственной просьбе 9 июня 1920 г. был отправлен на фронт, где вошёл в состав группы полковника Юзефа Рыбака и первоначально воевал в районе Калинковичей[75]. После начала Киевской операции Верховное командование Войска Польского, ожидая большего количества военнопленных, в конце апреля 1920 г. издало приказ о создании в Бресте Лагеря военнопленных № 8. Его командиром стал майор Левандовский, ранее являвшийся заместителем командира лагеря в Стшалковo. Лагерь предназначался для пленных казаков, которые добровольно перешли на сторону Польши[76]. Из-за хода наступления большевиков и захвата ими Бреста лагерь не успел начать свою деятельность. Он также не был восстановлен после победоносного польского контрнаступления. Вместо него осенью 1920 г. командование 4-й армии создало Пересыльный пункт военнопленных, задачей которого была приёмка пленных от подразделений этой армии и в кратчайшие сроки направление их в лагеря для военнопленных[77]. Затем в начале февраля 1921 г., в связи с начавшимся обменом пленными между Польшей, Россией и советской Украиной, Пункт отправки пленных в Бресте был переименован в Пункт концентрации пленных. Его функции сводились к подготовке большевистских пленных к обмену и отправке их групп к пунктам обмена пленными в Барановичах и Ровно[78]. Пункт концентрации пленных в Бресте действовал до завершения операции по обмену пленными. Он был закрыт по приказу от 9 октября 1921 г. вместе с другими учреждениями, занимавшимися военнопленными, действовавшими до этого момента в Польше[79].

 

Распределительная станция (пункт концентрации) пленных в Пулавах

 

   С подписанием мирных договоренностей (12 октября 1920 г.) и прекращением боевых действий с Советской Россией (18 октября 1920 г.) польская сторона приступила к решению проблемы военнопленных. Самой неотложной задачей в этот период было своевременно эвакуировать пленных с территории, подчинявшейся Главному командованию Войска Польского (фронтовой территории) в соответствующие лагеря для военнопленных, расположенные в глубине страны. Деятельность началась ещё во время боёв на фронте и окончательно закончилась в конце октября 1920 г. В её результате военнопленные оказались в лагерях в Стшалковo, Вадовице, Пикулице, Щипёрно, Тухоле и Домбе, причём небольшое их число по-прежнему находилось в Распределительных пунктах, в частности, в Пулавах, Стрые, Львове и Белостоке[80]. В этот период ликвидировали Лагерь военнопленных № 8 в Рембертове (пленных перевели в город Тухоля), а также Пункт концентрации военнопленных в Модлине – из-за плохих жилищных условий он был сформирован в помещениях крепости[81]. Чуть раньше был закрыт Пункт концентрации в Седльце[82]. На их месте были созданы Распределительные пункт в Пулавах (в октябре 1920 г.) и Дорогуске (в декабре 1920 г.). Их задачей был приём пленных и интернированных с южного участка фронта, где польское наступление началось позже, чем на Северном фронте[83]

  С наступлением осенних холодов 1920 г. положение военнопленных, находящихся в лагерях, резко ухудшилось. Сказывалось, в частности, отсутствие обуви и одежды, а также перевозка пленных в лагеря в неотапливаемых вагонах и неправильное питание. Во всех лагерях это вызывало вспышку инфекционных заболеваний, особенно тифа и холеры. Уже в начале ноября 1920 г., сложная санитарная ситуация возникла на распределительном пункте в Пулавах, где собирались пленные, направляемые сюда через отправочный пункт пленных в Ковеле[84]. Инспекция, проведенная 16 ноября 1920 г. начальником санитарной службы командования Генерального округа Люблин генерал-подпоручика Домбровского отметила, что санитарное оборудование на распределительном пункте в Пулавах было неисправным, поэтому пленные не подвергались предписанным процедурам. Было также установлено, что «пленные в пункт прибывают в состоянии сильного истощения, вследствие чего легко поддаются болезням, а госпиталь, рассчитанный по штату на сто двадцать коек, вмещает сейчас около двухсот пятидесяти больных»[85]. Тяжёлое положение в Пулавах ещё более ухудшилось после прибытия очередных транспортов пленных из пункта отправки пленных в Ковеле. Транспорт, посланный из Ковеля 5 ноября, численностью в триста пленных, состоял в основном из больных инфекционными заболеваниями.

  По прибытии на распределительный пункт из него направили в больницу до ста тридцати одного человека. Как указано в упомянутом докладе: «Пленные были пять дней в пути без еды, поэтому, прибыв в Пулавы, как только их выгрузили и направили на станцию, они бросились на дохлого коня, лежащего у дороги, и ели сырую падаль. Из этого транспорта выбросили на железнодорожные пути возле Люблинского вокзала труп пленного». В переполненной больнице условия были очень тяжёлыми. Больные лежали на голых нарах, в неотапливаемых из-за отсутствия дров комнатах[86]. Эта ситуация в кратчайшие сроки вызвала вспышку тифа, в результате которой в период с 10 ноября по 2 декабря 1920 г. погибли двести сорок семь пленных (число пленных в этот период на распределительном пункте в Пулавах составляло около тысячи ста человек)[87]. Главный врач Чрезвычайной комиссии по борьбе с эпидемиями полковник профессор Емиль Годлевский свои впечатления от пребывания 28 ноября в Пулавах описал в докладе, направленном в Министерство военных дел.

  Во время посещения лагерной бани он отмечал: «Я отправился туда (в баню) с врачом и другими офицерами и обнаружил на столе, служившем для хранения вещей, труп, рядом с которым другие пленные раздевались для купания. Во втором помещении этой бани лежал в углу второй труп и два человека в агонии. Пленные, находившиеся в бане, своим видом внушали ужас, были измождены и измучены до последней степени»[88]. По оценке врача, посещавшего пункт, питание пленных было недостаточным для выживания – не хватало чая, сахара, даже для тяжелобольных. После ознакомления с вышеуказанным отчетом Министерство военных дел среагировало немедленно, отстраняя от должностей ответственных за ситуацию в пункте и начав следствие против инспектора лагерей для военнопленных Министерства военных дел подполковника Г. Марскома и коменданта распределительного пункта в Пулавах майора Хлебовского[89]. Тем не менее, эти решения не повлияли на улучшение ситуации. Начальник санитарной службы командования Генерального округа Люблин в 1920 г. генерал-подпоручик Домбровский заявил, «что санитарное положение в нём (распределительном пункте в Пулавах) с момента последней инспекции (16 ноября) не улучшилось, а ухудшилось». По-прежнему комендант лагеря не следовал действующим распоряжениям, что способствовало усилению эпидемии тифа. Особенно критически оценивал генерал Домбровский состояние госпиталя, «который был переполнен, грязный, без дополнительных постельных принадлежностей, к тому же из-за отсутствия дров в нём было прохладно». По сравнению с ноябрьской ситуацией улучшилось питание пленных, что особенно для больных, по мнению генерала Домбровского, было даже «очень хорошим, но подавалось неподходящим образом. Больные не имели тарелок и ложек и пользовались своей импровизированной посудой для еды». В результате общего состояния пленных смертность для такого размера лагеря была высока и достигала пятнадцати смертей в день. Условия, в которых находились здоровые пленные, оценивались критически: «Одежда состоит из клочьев, пленные измождены, среди них нет дисциплины, они сидят апатичные возле печи. Из-за плохой одежды и истощения их нельзя использовать для работы, что ещё больше ухудшает психическое и телесное состояние пленных»[90].

  Обстановка в распределительном пункте в Пулавах начала улучшаться только после очередного визита, проведенного 6 декабря 1920 г. верховными органами командования Генерального округа Люблин. После осмотра было приказано соответствующим службам в недельный срок провести необходимый ремонт и соответствующим образом подготовить пункт к зимним условиям. Кроме того, было приказано немедленно выдать из военных складов всем пленным миски для еды, вилки и ножи, а также старую форму, обувь, нижнее белье и одеяла. На переходное время, вплоть до отмены, пленные, находившиеся в Пулавах, получили и лучшие продукты питания – по таблице «Б», а также чай, сахар и табак[91]. Упомянутые действия, а также не отправление очередных партий пленных в Пулавы, постепенно улучшили положение, находившихся там советских военнопленных. В декабре 1920 г. смертность среди них неуклонно снижалась до нескольких смертей в день, что свидетельствовало об установлении контроля над эпидемией тифа в лагере. Наконец, с середины февраля 1921 г. в архивных материалах больше не фигурируют сведения о случаях гибели пленных, находящихся на распределительном пункте в Пулавах[92].

 

Репатриация военнопленных и беженцев между Польшей и Советской Россией

 

  Подписанный 24 февраля 1921 г. в Риге договор о репатриации был частью польско-большевистского мирного договора. Он состоял из тридцати восьми статей, в которых рассматривалась техническая сторона обмена пленных (их репатриация должна была состояться в первую очередь), затем беженцев, репатриантов и переселенцев. За ходом репатриации всех вышеперечисленных групп должны были следить смешанные комиссии (по десятой статье). Было решено, что будут работать две смешанные комиссии – одна в Варшаве, другая в Москве. Они должны были начать работу через месяц после подписания договора. Члены этих комиссий имели право посещать лагеря военнопленных и интернированных, а также тюрьмы и места проживания лиц, подлежащих репатриации. Репатриация происходила на двух пограничных пунктах (расположенных на двух основных железнодорожных путях): на станциях Столбцы и Койданово (железнодорожная линия Барановичи – Минск) и Здолбунов (железнодорожная линия Ровно – Шепетовка)[93]. В соответствии с положениями договора о репатриации обмен военнопленными должен был начаться через десять дней после его подписания, то есть в начале марта 1921 г.

  Польская сторона была к ней готова и к её началу в Барановичах было собрано более трёх тысяч пленных, готовых к обмену (должным образом подготовленных, накормленных и одетых). Однако с обменом медлила советская сторона. Она указывала дату 11 или 12 марта как дату отправки в места обмена первых групп польских пленных. Такое поведение вынуждало поляков направлять протесты советской делегации в Ригу. В конце концов, поляки уже не ждали готовности советской стороны, и первый транспорт с большевистскими пленными был передан в Столбцах 16 марта 1921 г.

Через два дня первые транспорты с польскими пленными направили на запад и большевики[94]. Так, между Польшей и Советской Россией началась массовая репатриация сначала военнопленных, потом интернированных, беженцев и других. Она длилась несколько лет, до 1925 г., в общей сложности насчитывая более полутора миллионов человек, в том числе около миллиона ста или миллиона двухсот тысяч человек, прибывших из России в Польшу. Согласно постановлениям, принятым в Риге, первыми репатриировались военнопленные. Этот процесс был завершён в середине октября 1921 г.[95] Как отмечается в официальных статистических данных, и это не ставят под сомнение россияне, в целом, в Польшу вернулись двадцать шесть тысяч четыреста сорок военнопленных (в том числе четыреста восемнадцать офицеров), в то время как в большевистскую Россию было отправлено шестьдесят пять тысяч семьсот девяносто семь пленных. Кроме того, после октября 1921 г. в Польше осталось девятьсот шестьдесят пять пленных (офицеров и коммунистов), которые должны были обеспечить гарантию того, что Россия отправит находившихся на ее территории (как утверждала польская сторона) пленных поляков. Наконец, и эта группа большевистских пленных вернулась домой в начале 1922 г.[96]. Зато после этой даты отправки в Польшу большевистской стороной очередных транспортов с военнопленными уже не было отмечено. Следует подчеркнуть, что согласно договору о репатриации возвращение пленных на родину было добровольным. Можно было отказаться от возвращения, заполнив соответствующее заявление, но такие обращения не носили массового характера. Из сохранившихся материалов можно сделать вывод, что в Польше остались около тысячи большевистских пленных (в основном это были лица польского происхождения или имеющие в Польше родственников, а также непримиримые враги большевизма). Однако неизвестно, случались ли подобные несчастные случаи среди польских военнопленных, находящихся в России.

  В заключении отметим, что в рядах Красной Армии служили и солдаты других национальностей, в том числе латыши, австрийцы, венгры, литовцы и другие (например, китайцы). Польские военные власти по согласованию с дипломатическими представительствами тех стран, из которых эти военнопленные происходили, а также с согласия самих заинтересованных лиц позволили им репатриироваться на родину. Этой возможностью воспользовались пленные латыши, венгры и австрийцы. Данное явление было отмечено в польских военных материалах. Речь идёт не о большом количестве людей. Можно предположить, что этой формой репатриации воспользовались около тысячи большевистских пленных[97]. Этой категории пленных не учитывают в своих расчётах российские историки, которые считают, что из польского плена не вернулось до шестидесяти тысяч советских военнопленных (оценки в этом отношении различны, и колеблются между сорока и шестьюдесятью тысячами красноармейцев, умерших в польском плену, но также иногда упоминается большее количество жертв[98]).

  На основе многочисленных сохранившихся польских архивных материалов можно предположить, что число умерших в польском плену большевистских военнопленных не превышало четырнадцати–шестнадцати тысяч в течение всего периода их пребывания в польском плену, то есть с февраля 1919 по октябрь 1921 г. (в лагере в Стшалковo умерло около семи–восьми тысяч пленных, в лагере в Тухоле около двух тысяч, остальные – в других местах пребывания в Польше, в частности, в Бресте-на-Буге – около пятисот пленных, в Пулавах, Вадовице, Домбе под Краковом)[99]. В продолжающейся в течение нескольких лет польско-российской дискуссии о количестве русских военнопленных, погибших в польском плену в 1919–1921 гг., не было, по крайней мере, сигнала со стороны российских историков о проблеме польских военнопленных, находящихся в советской России. В российских изданиях отсутствует информация о лагерях, в которых они находились, об условиях их жизни и, прежде всего, о количестве поляков, погибших в плену. На основании оценочных данных польских военных властей, относящихся к межвоенному периоду, можно установить, что в советском плену погибло от шестнадцати до двадцати тысяч польских пленных (около 50 процентов[100]). Поэтому польская сторона, имея в виду этот вопрос, должна, как это делают россияне в отношении своих пленных, обратиться к российским властям с просьбой разъяснить судьбу польских военнопленных 1919–1920 гг.

 

 

[1] Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski w latach 1918–1924, Toruń 1997, с. 15–17.

[2] о же, Ewakuacja rosyjskich jeńców wojennych przez terytorium Polski w pierwszych miesiącach po odzyskaniu niepodległości (listopad 1918 – październik 1919) [в:] Od obcego panowania do niepodległego państwa, red. M. Wojciechowski, Toruń 1991, с. 75–93.

[3] Archiwum Akt Nowych [далее: AAN], Rada Główna Opiekuńcza, teczka [папка, далее: п.] 1347, Pismo Komisarza Opieki Społecznej na Ziemię Kaliską do Ministra Opieki Społecznej z 16 listopada 1918 r.; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 21.

[4] Centralne Archiwum Wojskowe [далее: CAW], Gabinet Ministerstwa Spraw Wojskowych, п. 402, Pismo Państwowego Urzędu ds. Powrotu Jeńców, Uchodźców i Robotników do Ministra Spraw Wewnętrznych z 17 marca 1919 r., л. 609–610; AAN, Protokoły posiedzeń Rady Ministrów RP, Protokół z 158. posiedzenia

z 25 kwietnia 1919 r.

[5] Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski …, с. 18–19.

[6] AAN, Prezydium Rady Ministrów RP 1918–1939 [далее: PRM], п. 9856/1919, Sprawozdanie z działalności Państwowego Urzędu ds. Powrotu Jeńców, Uchodźców i Robotników z 1919 r., л. 144; A. Juzwenko, Polska a «biała» Rosja (od listopada 1918 do kwietnia 1920 r.), Warszawa 1973, с. 127.

[7] J. Krasuski, Historia Rzeszy Niemieckiej 1871–1945, Poznań 1986, с. 281; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 22–29.

[8] Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 47–52;

[9] , Oddział IV NDWP (Sekcja Jeńców), п. 35a, Wyjaśnienia MSWojsk. w sprawie jeńców i internowanych z 6 listopada 1919 r.; Oddział I MSWojsk., п. 276, Raport w sprawie jeńców i Stacji Rozdzielczych z 1919 r., л. 2–9.

[10] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 99, Opis stosunków sanitarnych w obozach jeńców i Stacjach Rozdzielczych z 15 marca 1920 r.; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 53.

[11] Z. Karpus, Opieka medyczno-sanitarna nad jeńcami bolszewickimi w Polsce w latach 1919–1921 [в:] Historia medycyny wojskowej na przestrzeni dziejów, red. A. Felchner, B. Płonka-Syroka, Wrocław 1997, с. 76–88.

[12] Его же, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 62–65; его же, Wschodni sojusznicy Polski w wojnie 1920 roku. Oddziały wojskowe ukraińskie, rosyjskie, kozackie i białoruskie w Polsce w latach 1919–1920, Toruń 1999, с. 169–170

[13] Его же, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 135–143.

[14] Российский государственный военный архив [далее: РГВА], ф. 4, оп. 3, д. 423, 657; ф. 7, оп. 2, д. 191, 398, 376, 805, Materiały dotyczące pobytu w niewoli sowieckiej jeńców polskich; Zwycięzcy za drutami. Jeńcy polscy w niewoli (1919–1922). Dokumenty i materiały, oprac. S. Alexandrowicz, Z. Karpus, W. Rezmer, Toruń 1995, с. VIII–XIX.

[15] РГВА, ф. 470, оп. 2, д. 19, Листовка Коммунистической рабочей партии Польши, направленная военнопленным из советской России; ф. 470, оп. 2, д. 10, Рапорты военного эксперта, члена польской делегации в Риге от ноября и декабря 1920 г

[16] S. Michalski, Społeczna i pedagogiczna działalność Stefanii Sempołowskiej na tle epoki, Warszawa 1973, с. 239; S. Sempołowska, Pisma, т. 1: Życie i działalność, red. N. Gąsiorowska, Warszawa 1960, с. 197.

[17] CAW, Oddział IV NDWP (Sekcja Ogólna), п. 21, Upoważnienie dla S. Sempołowskiej i jej współpracowników do wizytacji obozów jeńców z 2 listopada 1920 r.; Obóz Jeńców i Internowanych № 1 w Strzałkowie, п. 21, Protokół wizytacji obozu w dniu 19 listopada 1920 r.

[18] «Monitor Polski», № 235, 15 X 1920 г.; W. Kumaniecki, Odbudowa państwowości polskiej. Najważniejsze dokumenty 1913 – styczeń 1924, Warszawa–Kraków 1924, с. 422–426; J. Dąbski, Pokój ryski. Wspomnienia, pertraktacje, tajne układy z Joffem, listy, Warszawa 1931, с. 20–24.

[19] РГВА, ф. 470, оп. 1, д. 12, Перевод советских телеграмм, принятых польской стороной 2 ноября 1920 г.

[20] РГВА, ф. 470, оп. 2, д. 21, Копия депеши д-ра Хемепля от 12 декабря 1920 г., описывающая прибытие в Минск транспорта с военнопленными из Барановичей.

[21] ГВА, ф. 470, оп. 2, д. 12, Документация об индивидуальном обмене военнопленных с февраля до марта 1920 г

[22] Archiwum Państwowe w Bydgoszczy [далее: APBy], Urząd Wojewódzki Pomorski w Toruniu (1920–1939) [далее: UWPom], п. 4870, Spis osób zażądanych z niewoli polskiej na zasadzie imiennej wymiany z 21 stycznia 1921 r.; Wymiana więźniów politycznych pomiędzy II Rzeczypospolitą a Sowietami w okresie międzywojennym. Dokumenty i materiały, oprac. W. Materski, Warszawa 2000, с. 5–12.

[23] Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 108–110; J. Dąbski, Pokój ryski…, с. 159, 179.

[24] CAW, Oddział II MSWojsk. (1775/89), п. 327, Dokumentacja dotycząca liczebności jeńców w obozach i oddziałach robotniczych w listopadzie 1920 r

[25] AAN, PRM, п. 6693/1920, 9856/1919, Materiały dotyczące działalności Państwowego Urzędu ds. Powrotu Jeńców, Uchodźców i Robotników z lat 1919–1920; A. Juzwenko, Polska a «biała» Rosja…, с. 126–127.

[26] AAN, PRM, п. 6693/1920, 9856/1919, Materiały dotyczące działalności Państwowego Urzędu ds. Powrotu Jeńców, Uchodźców i Robotników z lat 1919–1920; «Dziennik Ustaw RP» 1919, № 3, п. 84

[27] AW, Departament Zdrowia MSWojsk., п. 2; Oddział I MSWojsk., п. 28, Pismo w sprawie organizacji MSWojsk. z 20 lutego 1920 r.; J. Błoński, Pamiętnik 1891–1939, Kraków 1981, с. 139; Z. Karpus, W. Rezmer, Służba jeniecka w Wojsku Polskim w latach 1918–1939, «Studnia i Materiały do Historii Wojskowości» 1992, №. 34, с. 207–229.

[28] CAW, NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п. 34; Oddział I MSWosjk., п. 92, Instrukcja MSWojsk. z 11 lipca 1919 r. pt. «Porządek transportowania jeńców i internowanych»; Z. Karpus, W. Rezmer, Służba jeniecka w Wojsku Polskim…, с. 212–215.

[29] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 94; Oddział V MSWojsk., п. 27, Instrukcja z 29 kwietnia 1920 r. pt. «Porządek transportowania jeńców i internowanych»; NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п. 34.

[30] CAW, NDWP Oddział III, п. 48, Instrukcja MSWojsk. z 29 kwietnia 1920 r. pt. «Porządek transportowania jeńców i internowanych» wraz z załącznikami.

[31] CAW, Departament Zdrowia MSWojsk., п. 7, Tymczasowe przepisy sanitarne dla Stacji Rozdzielczych i obozów jeńców z 16 lutego 1919 r.; Z. Karpus, Jeńcy i internowani w Białymstoku i Brześciu Litewskim w latach 1919–1921, «Zeszyt Naukowy Muzeum Wojska w Białymstoku» 1992, тетр. 6, с. 70–72.

[32] CAW, NDWP Oddział III, п. 48, Instrukcja z 29 stycznia 1920 r.

[33] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 276, Instrukcja MSWojsk. dla obozów, oddziałów robotniczych jeńców i Stacji Rozdzielczych z 1919 r.; NDWP Oddział III, п. 48, Instrukcja z 29 kwietnia 1920 r.

[34] CAW, Gabinet Ministra Spraw Wojskowych, п. 402; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 53.

[35] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 276, Referat MSWojsk. z przełomu 1919 i 1920 r. o stanie obozów jenieckich i Stacji Rozdzielczych; S. Rudzki, Zarys historii szpitalnictwa wojskowego w Polsce, «Lekarz Wojskowy» 1927, №. 9, aneksy.

[36] CAW, Oddział V MSWojsk., п. 27, Instrukcja z 29 kwietnia 1920 r. z załącznikiem pt. «Wykaz szpitali dla jeńców i internowanych»; A. Felchner, Stan zdrowia żołnierzy Wojska Polskiego w 1920 r., «Archiwum Historii i Filozofii Medycyny» 1993, № 56, тетр. 4, с. 355.

[37] CAW, NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п . 35a; Oddział I MSWojsk., п. 276, Materiały dotyczące obozów dla jeńców i internowanych; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 41.

[38] Z. Karpus, Jeńcy i internowani w Białymstoku i Brześciu Litewskim…, с. 70–74

[39] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 99, Tygodniowy wykaz stosunków sanitarnych w obozach jeńców i Stacjach Rozdzielczych przygotowany przez Departament Sanitarny MSWojsk. za okres 5–15 lutego 1920 r.

[40] Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 69–102.

[41] CAW, Oddział II MSWojsk. (1775/890), п. 327, Opracowanie Oddziału I MSWojsk. z 10 listopada 1920 r. pt. «Stan obozów jeńców i internowanych, Stacji Rozdzielczych oraz oddziałów robotniczych jeńców»; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 107–110.

[42] Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 135–142.

[43] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 118, Komunikat № 3 o sytuacji w obozach jeńców i Stacjach Rozdzielczych z 22 grudnia 1920 r. [далее: Komunikat № …]; Komunikat № 31 z 23 września 1921 r.; NDWP Oddział IV (Sekcja Ogólna), п. 30, Komunikat № 17 z 17 stycznia 1921 r.; Gabinet Ministra Spraw Wojskowych, п. 402, Komunikat № 9 z 27 maja 1921 r.; 4. Armia, п. 329, Komunikat № 49 z 30 marca i № 61 z 30 kwietnia 1921 r.

[44] CAW, Oddział II MSWojsk. (1775/89), п. 916, Statystyka śmiertelności jeńców bolszewickich w obozie w Strzałkowie za grudzień 1920 r.

[45] CAW, Biuro Wyznań Niekatolickich (1918–1939), п. 60, 61, Spis zmarłych jeńców w Strzałkowie za czerwiec–sierpień 1921 r.; Archiwum Państwowe w Poznaniu, Starostwo Powiatowe we Wrześni (1918–1939) [далее: APPoz, SP Września], п. 181, Wykaz pochowanych na cmentarzu obozu jeńców w Strzałkowie w okresie 1915–1921; CAW, Obóz Jeńców i Internowanych № 1 w Strzałkowie, п. 9a, Imienny wykaz jeńców bolszewickich zmarłych w Strzałkowie w okresie 29 kwietnia 1919 – 1 marca 1921 r.; Oddział II MSWojsk. (1775/89), п. 916, Statystyka zmarłych jeńców w Strzałkowie w grudniu 1920 r.; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 114–116, 133.

[46] APBy, UWPom (1920–1939), п.. 24277, 24356, 24357, Dokumentacja dotycząca zmarłych jeńców w obozie w Tucholi za okres 1914–1921; CAW, Oddział I MSWojsk., п. 1 18; Biuro Wyznań Niekatolickich, п.. 61; 4. Armia, п.. 329, Dokumentacja dotycząca sytuacji w obozie jeńców w Tucholi za okres 1920–1921; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 114, 133.

[47] Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 114, 133.

[48] Там же, с. 110.

[49] Ю. В. Иванов, Задолго до Катыни. Красноармейцы в аду польских концлагерей «Военно-исторический журнал» 1993, № 12, с. 22–26; И. В. Михутин, Польско-советская война 1919–1920 гг., Москва 1994, с. 235–238; A. AchmatowЬicz, Strzałków to nie Katyń, Tuchola – nie Miednoje. Kwestia jeńców sowieckich wojny 1919–1920 w Polsce, «Studia z Dziejów Rosji i Europy Środkowo-Wschodniej» 1995, №. 30, с. 99–112.

[50] APBy, UWPom, Rep. 4 № 9687, Dokumentacja dotycząca cmentarza obozu jeńców w Tucholi z lat 1920–1939; APPoz, SP Września, п. 181a, Dokumentacja dotycząca cmentarza obozu w Strzałkowie z 1924 r.; «Życie Warszawy», 27 VII 1994, с. I–III.

[51] J. Błoński, Pamiętnik…, с. 123–135.

[52] Там же; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 47–52.

[53] Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 47–52.

[54] CAW, Oddział IV NDWP (Sekcja Jeńców), п. 4, Rozporządzenie MSWojsk. w sprawie organizacji obozów jeńców i internowanych z 26 lipca 1919 r.

[55] Центральний державний історичний архів України м. Львів (далее: ЦДІАЛ України), ф. 309, Wspomnienie Juli Wojakiwnej o pobycie w obozie w Wadowicach za okres lipiec–sierpień 1919 r., с. 9; J. Błoński, Pamiętnik…, с. 127.

[56] CAW, Oddał II MSWojsk. (1775/89), п. 32, Zestawienie statystyczne jeńców bolszewickich przebywających w obozach z 1 października 1920 r.

[57] CAW, 4. Armia, п. 509, Rozporządzenie w sprawie nowego porządku ewakuacji jeńców i internowanych z frontu do kraju z 11 września 1920 r.; Z. Karpus, Wymiana jeńców wojennych między Polską a Litwą (październik 1920 – styczeń 1921), «Zeszyt Naukowy Muzeum Wojska w Białymstoku» 1991, тетр. 5, c. 102–109.

[58] CAW, Oddział V Sztabu MSWojsk., п.. 27, Komunikat № 15 o sytuacji w obozach jeńców i internowanych z 12 stycznia 1921 r. [далее: Komunikat № …]; 4. Armia, п. 329, Komunikat № 39 z 1 marca 1921 r.

[59] CAW, Wydział Wywiadowczy, п. 282/58, Komunikat № 37 z 12 października 1921 r.

[60] CAW, Dziennik Rozkazów Wojskowych, п. 4, Rozkaz № 39 z 8 kwietnia 1919 r., д. 945–967; ЦДІАЛ України, Wspomnienie Juli Wojakiwnej o pobycie w obozie w Wadowicach za okres lipiec–sierpień 1919 r., с. 9.

[61] CAW, Oddział Naczelnej Kontroli Wojskowej, п. 16, Pismo Dowództwa Okręgu Generalnego № I z 29 grudnia 1920 r. w sprawie jeńców z obozu w Wadowicach pracujących w Warszawie-Pradze.

[62] AW, Oddział I MSWojsk., п. 118, Raport dowódcy obozu w Wadowicach o sytuacji w obozie z 25 grudnia 1920 r.; Gabinet Ministra Spraw Wojskowych, п. 402, Korespondencja w sprawie epidemii cholery w obozie w Wadowicach z 24 listopada 1920 r.

[63] CAW, Oddział II MSWojsk. (1772/89), п. 1788, Pismo gen. K. Sosnkowskiego do Dowództwa Okręgu Generalnego Kraków z 17 września 1920 r. w sprawie sytuacji w obozie w Wadowicach; Raport MSWojsk. z 17 grudnia 1920 r. z wizytacji Obozu Jeńców № 2 w Wadowicach; Oddział I MSWojsk, п. 115.

[64] AAN, PRM, Rektyfikat 47, п. 48, Komunikat o ruchu na etapach Państwowego Urzędu ds. Powrotu Jeńców, Uchodźców i Robotników w okresie 1 maja – 30 września 1919 r.; п. 49, Informacja o etapach Państwowego Urzędu ds. Powrotu Jeńców, Uchodźców i Robotników z czerwca 1919 r.

[65] AAN, PRM, Rektyfikat 47, п. 51, Pismo Państwowego Urzędu ds. Powrotu Jeńców, Uchodźców i Robotników do Prezydium Rady Ministrów w sprawie likwidacji części etapów z 26 listopada 1919 r.

[66] AAN, Biuro Sejmu i Senatu, п. 21, Pismo w sprawie obozu jeńców w Brześciu Litewskim z 30 maja 1919 r.; CAW, NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п. 35, Spis obozów jenieckich z 8 sierpnia 1919 r.; Oddział I Sztabu MSWojsk., п. 93, Schemat dotyczący spraw jenieckich z 20 lipca 1919 r.; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 47–53.

[67] CAW, NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п. 2, Pismo MSWojsk. do komendy obozu w Strzałkowie z 10 czerwca 1919 r.; Pismo MSWojsk. w sprawie ewakuacji obozu w Strzałkowie z 3 czerwca 1919 r.; п. 3, Zestawienie obozów i stacji z 20 lipca 1919 r

[68] CAW, NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п. 3, Pismo MSWojsk. w sprawie obozu w Brześciu z 28 czerwca 1919 r.; Pismo NDWP w sprawie obozu w Brześciu z 1 sierpnia 1919 r.; AAN, Biuro Sejmu i Senatu, п. 27, Pismo MSWojsk. do marszałka Sejmu w sprawie obozu w Brześciu z 9 sierpnia 1919 r.

[69] CAW, NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п. 6, Raport w sprawie inspekcji obozu w Brześciu z 10 września 1919 r.; Gabinet Ministra Spraw Wojskowych, п. 402, Memoriał Departamentu Sanitarnego w sprawie jeńców z 28 listopada 1919 r

[70] CAW, NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п. 6, Wykaz zmarłych jeńców w Brześciu z 28 września 1919 r.; Raport z inspekcji obozu w Brześciu z 10 września 1919 r.; Relacja, п. 1505/617, Relacja Z. Żulika-Żulikowskiego pracującego w sierpniu 1919 r. w Dowództwie Obozu Warownego w Brześciu.

[71] CAW, Gabinet Ministra Spraw Wojskowych, п. 402, Memoriał Departamentu Sanitarnego w sprawie jeńców z 28 listopada 1919 r.

[72] CAW, Oddział I Sztabu MSWojsk., п. 276, Raport o sytuacji w obozach i na stacjach z grudnia 1919 r.; п. 91, Wyciąg z rozkazu NDWP № 181 z 1 listopada 1919 r

[73] CAW, Oddział I Sztabu MSWojsk., п. 97, Protokół konferencji odbytej w sprawie jeńców z 20 grudnia 1919 r.

[74] CAW, Oddział I Sztabu MSWojsk., п. 103, Pismo w sprawie organizacji Obozu Jeńców № 8 w Brześciu Litewskim z 29 kwietnia 1920 r.

[75] Z. Karpus, Działalność gen. S. Bułak-Bałachowicza i jego oddziału w Polsce podczas wojny 1920 r., «Zeszyt Naukowy Muzeum Wojska w Białymstoku» 1990, с. 89–90.

[76] CAW, Oddział I Sztabu MSWojsk., п. 103, Pismo w sprawie organizacji obozu w Brześciu z 29 kwietnia 1920 r.; п. 105, Depesza w sprawie obozu w Brześciu z 6 maja 1920 r.; NDWP Oddział IV (Sekcja Ogólna), п. 16, Porządek ewakuacji jeńców i internowanych obowiązujący od 1 lipca 1920 r.

[77] CAW, Dowództwo 4. Armii, п. 563, Liczebność jeńców przy 4. Armii z września i listopada 1920 r.

[78] CAW, NDWP Oddział IV (Sekcja Jeńców), п. 35a, Stan obozów i stacji z 1 lutego 1921 r.; Dowództwo Okręgu Korpusu № I, п. 9, Komunikat № 40 z 5 marca 1921 r.

[79] CAW, Oddział II MSWojsk., п. 282/58, Komunikat № 37 z 12 października 1921 r.

[80] CAW, Oddział II MSWojsk., п. 107, Stan obozów jeńców i Stacji Rozdzielczych z 10 listopada 1920 r.

[81] CAW, Oddział IV NDWP (Sekcja Jeńców), п. 21, Sprawozdanie z inspekcji Stacji Koncentracyjnej Jeńców w Modlinie z 31 października 1920 r.; п. 20, Likwidacja stacji w Modlinie, 12 listopada 1920 r.

[82] CAW, Oddział I NDWP (Sekcja Jeńców), п. 6, Pismo NDWP do MSWojsk. w sprawie odtransportowania jeńców do obozów z 18 października 1920 r

[83] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 276, Pismo nadzoru budowlanego Garnizonu Puławy do Dowództwa Okręgu Generalnego Lublin z 25 października 1920 r. w sprawie remontu na Stacji Rozdzielczej w Puławach; Odpis depeszy Dowództwa Okręgu Generalnego Lublin do MSWojsk. z 29 listopada 1920 r. dotyczycącej sytuacji w Puławach i organizacji Stacji Rozdzielczej w Dorohusku.

[84] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 276, Odpis pisma skierowanego do Dowództwa Żandarmerii Wojskowej przez rtm. T. Tomaszewskiego z 12 listopada 1920 r. o sytuacji jeńców w Puławach.

[85] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 276, Raport szefa sanitarnego Dowództwa Okręgu Generalnego Lublin gen. ppor. Dąbrowskiego po inspekcji w Puławach w dniu 17 listopada 1920 r.

[86] Там же.

[87] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 276, Odpis depeszy Dowództwa Okręgu General[87]nego Lublin do MSWojsk. z 29 listopada 1920

[88] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 118, Raport naczelnego lekarza Nadzwyczajnej Komisji ds. Walki z Epidemiami płk. prof. dr. E. Godlewskiego z wizytacji w Pu[88]ławach z 28 listopada 1920 r.

[89] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 118, Rozkaz MSWojsk. z 4 grudnia 1920 r. o wdrożeniu śledztwa przeciwko inspektorowi ppłk. Marskiemu i komendantowi Stacji Rozdzielczej w Puławach mjr. Chlebowskiemu.

[90] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 276, Raport szefa sanitarnego Dowództwa Okręgu Generalnego Lublin z inspekcji w Puławach z 3 grudnia 1920 r.

[91] CAW, Oddział I MSWojsk., Pismo Dowództwa Okręgu Generalnego Lublin do MSWojsk. z 7 grudnia 1920 r. dotyczące sytuacji na stacji w Puławach.

[92] CAW, Oddział I MSWojsk., п. 118, Depesza stacji w Puławach o sytuacji jeńców z 21 grudnia 1920 r.; Komunikat № 3, Sytuacja w obozach jeńców i Stacjach Rozdziel[92]czych z 22 grudnia 1920 r.; Oddział IV NDWP (Sekcja Ogólna), п. 30, Komunikat № 15 z 12 stycznia 1921 r.; Komunikat № 16 z 13 stycznia 1921 r.; № 17 z 17 stycznia 1921 r.; № 18 z 18 stycznia 1921 r.; № 22 z 26 stycznia 1921 r.; № 23 z 28 stycznia 1921 r.; Dowództwo Okręgu Korpusu № I, t. 9, Komunikat № 24 z 30 stycznia 1921 r.; № 25 z 11 lutego 1921 r.; № 29 z 9 lutego 1921 r.; № 32 z 15 lutego 1921 r.

[93] AW, Oddział IV NDWP (Sekcja Ogólna), п. 30, Instrukcja dla Punktów Wymiany Jeńców z 19 stycznia 1921 r., л. 1–12; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 125–126.

[94] Российский государственный военный архив в Москве, ф. 470, оп. 1, д. 36. Документация по делу первого транспорта с польскими и советскими военнопленными за март 1921 г.

[95] J. Kumaniecki, Pokój polsko-radziecki 1921. Geneza, rokowania, traktat, komisje mieszane, Warszawa 1985, с. 126–142.

[96] «Monitor Polski», № 247, 29 X 1921 r.; J. Kumaniecki, Pokój polsko-radziecki 1921…, с. 135; Z. Karpus, Jeńcy i internowani rosyjscy i ukraińscy na terenie Polski…, с. 124–131.

[97] CAW, Obóz Jeńców i Internowanych № 1 w Strzałkowie, п. 31, Sprawozdanie wywiadowcze № 1 o sytuacji w obozie za okres 15 listopada – 1 grudnia 1921 r., л. 7; Sprawozdanie № 2 za okres 9–24 września 1921 r.

[98] M.W. Filimoszin, Tragedia niewoli. Strzelałem do dziesiątek ludzi tylko dlatego, że wyglądali jak bolszewicy, «Przegląd Historyczno-Wojskowy» 2001, № 2, с. 104–110.

[99] Żołnierze Armii Czerwonej i internowani zmarli w obozach jeńców i internowanych w Polsce 1918–1924. Komputerowa baza zmarłych jeńców sowieckich z wyszukiwarką, http://jency1920.archiwa.gov.pl (интернет-страницa Национальной дирекции государственных архивов Польши в Варшаве со списком 11 419 фамилий советских военнопленных, погибших в Польше, 768 с. и 600 с. приложений); Z. Karpus, Russian and Ukrainian Prisoners of War and Internees Kept in Poland in 1918–1924, Warszawa 2001, с. 127–129; его же, W odpowiedzi M.W. Filimoszinowi, «Przegląd Historyczno-Wojskowy» 2001, № 2, с. 111–115.

[100] Zwycięzcy za drutami…, с. VIII–X.

 
 
 
 
Публикации участников проекта РФФИ № 19-09-00091 "Польские военнопленные в лагерях Центральной России, 1919-1922 гг."
 
Статьи О.В. Корниловой - кандидата исторических наук, участника проекта РФФИ 
 
***
 
Корнилова О.В. "Красноармейцы в польском плену (1919–1922 гг.): основные направления современной российской и польской историографии"
Известия Смоленского государственного университета. 2019, № 4(48). С. 355–373
 

  1990-е годы стали началом нового – современного – этапа в изучении вопроса о численности и судьбе красноармейцев, попавших в польский плен в ходе польско-советской войны (1919–1920). Одни исследователи связывают это с объективно возникшей потребностью «осветить ранее малоизученные проблемы истории двух стран» [Матвеев, 2011], другие настаивают на том, что вопрос политический и поднят он был «в России, в первую очередь политиками и журналистами только после 1990 г.» и что «кульминация конфликта пришлась на 1994–1995 гг., когда в России пытались “сгладить эффект” от предания гласности катынского преступления» [Липиньская-Наленч, Наленч, 2017, 68; Oboz jencow i internowanyh, 1997, 80]. Действительно, в 1990-х годах, когда между Россией и Польшей происходил двусторонний обмен архивными материалами по проблемным вопросам взаимоотношений двух стран (так называемым «белым пятнам»), советской стороне в обмен на документы по катынскому вопросу были переданы копии ряда документов, касающихся истории польско-советской войны (1919–1920). В их числе были материалы польского лагеря для военнопленных в Стржалково, согласно которым общее число погибших в нем за три года красноармейцев определялось в 5340 человек. Однако переданная польской стороной коллекция документов не отражала объективной исторической картины. Об этом говорит хотя бы тот факт, что даже известный польский исследователь З. Карпус, часто обвиняемый в занижении численности умерших красноармейцев, количество погибших в Стржалково определяет в восемь тысяч человек [Tuchola, 1997, XLVII]. 
  Сложившаяся в начале 1990-х годов ситуация с двусторонним обменом документами по «белым пятнам», когда российская сторона передала польской полные сведения о Катынской трагедии: документы по всем лагерям, количественные данные о содержавшихся в плену польских военнопленных, об освобожденных и погибших, а польская – лишь по одному лагерю, да и то далеко не полные, обусловил позицию российских исследователей этого периода, делавших вполне логичные выводы из этого несоответствия. В 1993 году в «Военно-историческом журнале» Министерства обороны Российской Федерации была опубликована статья Ю.В. Иванова «Задолго до Катыни. Красноармейцы в аду польских концлагерей», рассказывающая про условия содержания советских военнопленных в польских лагерях [Иванов, 1993]. Статья представляет собой публикацию подборки документов 1921 года из Архива внешней политики Российской Федерации (АВП РФ): выдержки из материалов осмотра лагерей для военнопленных представителями Российско-украинской делегации по вопросам репатриации (РУД), а также двух дипломатических нот (от 9 сентября 1921 года и 6 января 1922 года), предъявленных российской стороной польской с протестом против жестокого обращения с пленными красноармейцами. Число попавших в плен исследователем определяется «…до 130 тысяч», количество погибших в плену со ссылкой на «ноту Чичерина» – 60 тысяч (данные на сентябрь 1921 года) [Иванов, 1993, 22].

 Два года спустя эта тема была продолжена в статье Ю.В. Иванова и М.В. Филимошина «Все пленные были парализованы ужасами», опубликованной в этом же журнале [Иванов, Филимошин, 1995]. Публикации документов завершаются заявлением: «Полагаем, что есть все основания потребовать от польского правительства документально подтвержденной информации о том, что происходило в лагерях с российскими военнопленными» [Иванов, 1993, 22]. В это же время целый ряд российских средств массовой информации привлек внимание общественности к данной проблеме: чаще всего приводились данные так называемой «ноты Чичерина» (60 тысяч умерших красноармейцев), лагерь Тухоли описывался как «лагерь смерти». Заметим, что о лагере в Тухоли в данном качестве говорилось еще в польских документах, созданных в период существования лагеря в начале 1920-х годов. Так, в докладной записке начальника 2-го отдела генштаба польской армии полковника И. Матушевского от 1 февраля 1922 года зафиксировано: «Особенно прославился лагерь в Тухоле, который интернированные называют “лагерем смерти” (в этом лагере умерло около 22 000 пленных красноармейцев)» [Документы и материалы внешней политики СССР, 1960, 138]. В последующие годы М.В. Филимошин вывел цифру погибших и умерших в польском плену красноармейцев – 83,5 тысячи человек, обращая внимание на то, что пленные не только умирали от голода и болезней в концлагерях, но и погибали по пути с линии фронта в стационарный лагерь, а также в результате расстрелов (приводятся факты, например, о том, как русских пленных использовали в качестве мишеней при стрельбе) [Филимошин, 2001, 46]. В монографии Ю.В. Иванова, посвященной важнейшим событиям российско- и советско-польских отношений 1914–1945 годов [Иванов, 2014], численность погибших в плену в 50–60 тысяч оценивается как «вполне реальная» [Иванов, 2014, 93, 106]. Исследователь сравнивает позиции российских и польских авторов по спорным вопросам пребывания красноармейцев в польском плену, а также публикует большое число документов из АВП РФ, зафиксировавших ужасающие условия содержания красноармейцев в польских лагерях. 
  Все исследователи обращают внимание на то, что вопрос об общей численности попавших в плен является важным потому, что он напрямую задействован в подсчетах числа погибших как в концентрационных (стационарных), так и в пересыльных лагерях и пунктах, в ходе транспортировки, а также в результате произвола польских военных властей. Первые статистические данные о красноармейцах, вернувшихся из польского плена на Родину, были опубликованы в 1993 году в статистическом сборнике «Гриф секретности снят: Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и конфликтах», в котором приводились сводные данные о потерях армии и флота со времен Гражданской войны до войны в Афганистане [Гриф секретности снят, 1993]. Со ссылкой на сведения мобилизационного управления штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии 
(РККА) составители сборника называют число вернувшихся из Польши военнопленных – 75 699 человек [Гриф секретности снят, 1993, 30, 34]. Эти же 75 тысяч вернувшихся названы в Заключительном отчете РУД (февраль 1923 года) и ряде других документах. Данной цифрой в большинстве своем и оперируют российские исследователи. Польские авторы за основу расчетов берут данные в 65 797 человек, вернувшихся по репатриации, плюс 965 пленных, оставленных в Польше в качестве заложников [Карпус, Резмер, 2004, 26].

  Первым российским исследованием, в котором на основе новых архивных материалов рассматривался вопрос об общей численности советских военнопленных в польском плену, стала монография И.В. Михутиной «Польско-советская война 1919–1920 гг.» [Михутина, 1994]. В следующем году тема нашла развитие в ее статье с говорящим названием «Так сколько же советских военнопленных погибло в Польше в 1919–1921 гг.». Историк называет итоговую цифру в 165 550 человек, попавших в польский плен [Михутина, 1995, 66]. В 1999 году Институтом российской истории РАН было опубликована монография Н.С. Райского «Польско-советская война 1919–1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев» [Райский, 1999]. Исследование написано в основном на материалах российских архивов 1918–1922 годов, а также советских и польских открытых источников этого же периода. Автор приводит многочисленные данные о погибших в плену красноармейцах в отдельных лагерях в отдельные периоды, однако ни методики подсчета пленных и погибших, ни конечной цифры так и не выводит. Максимально высоким он считает число в 80 тысяч погибших, заниженными – данные З. Карпуса; лагерь Тухоли показан как «лагерь смерти». В работе приведены примеры многочисленных фактов издевательств и жестоких расправ с военнопленными. Делая вывод о причинах высокой смертности бойцов РККА в польских лагерях, Н.С. Райский цитирует заявление председателя РУД Е. Аболтина (1923): «…может быть ввиду исторической ненависти поляков к русским или по другим экономическим или политическим причинам военнопленные в Польше рассматривались поляками не как безоружные солдаты противника, а как бесправные рабы» [Райский, 1999, 87].
  М.И. Мельтюхов в монографии «Советско-польские войны» [Мельтюхов, 2001] говорит более чем о 146 тысячах красноармейцев, взятых поляками в плен в 1919–1920 годах, из числа которых около 60 тысяч умерли в лагерях. В качестве причин смерти называются далекие от «каких-либо гуманитарных стандартов» условия содержания, расстрелы, произвол польских должностных лиц. Отмечается, чтоособым издевательствам подвергались коммунисты и заподозренные в принадлежности к ним, а также женщины. В то же время и простые пленные нередко становились жертвами произвола военных польских властей. Затрагивая вопрос о причинах такого отношения к советским военнопленным, автор говорит о роли «многолетней пропаганды “вины” России перед Польшей» среди польского населения [Мельтюхов, 2001, 105]. Наиболее полными и систематическими исследованиями вопроса пребывания красноармейцев в польском плену являются работы российского историка Г.Ф. Матвеева. Как он сам отмечает, погружение в проблему началось с написания рецензии на подготовленную в Польше публикацию сводок III (оперативного) отдела генерального штаба Войска Польского [О niepodleglai
granice, 1999], которая в итоге вылилась в статью «О численности пленных красноармейцев во время польско-советской войны 1919–1920 годов» [Матвеев, 2001].

  В этой публикации историком была предложена обоснованная методика подсчета пленных в польских лагерях. В качестве ответственного составителя Г.Ф. Матвеев выступил при подготовке сборника документов «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.», что стало возможным благодаря подписанному 4 декабря 2000 года соглашению между Федеральным архивным агентством России и Генеральной дирекцией государственных архивов Польши. Как отмечается в вводной статье, «…впервые на обширном документальном материале раскрыта тема, волнующая российскую и польскую общественность» [Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг., 2004, 3]. Стороны заявили, что «многие важные для раскрытия темы документы не сохранились», однако «включенные в публикацию документы позволили отразить объективную картину пленения красноармейцев, создания лагерей военнопленных на территории Польши, условий содержания и обращения с пленными, тяжелых бытовых и санитарных условий, высокой смертности от болезней и эпидемий, состояния и ухода за местами захоронений пленных красноармейцев на польской территории ранее и теперь» [Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг., 2004, 3]. Однако, как отмечает Г.Ф. Матвеев, длившаяся более трех лет работа над сборником показала «серьезные расхождения во взглядах на некоторые вопросы войны и плена между российскими и польскими участниками проекта» [Матвеев, 2006], вследствие чего к публикации дано два предисловия. Это максимально наглядно отражает два разных методологических подхода к одному корпусу опубликованных документов и два разных взгляда на заявленную проблему. Г.Ф. Матвеев, выступая автором предисловия российской стороны, предлагает, во-первых, разделять «попавших в польский плен» и «оказавшихся в лагерях».

 Историк приводит данные из сводок оперативного отдела Верховного командования Войска Польского (сообщения с 13 февраля 1919 по 18 октября 1920 года), в которых «польские военные сообщили о пленении не менее 206 877 военнослужащих Красной Армии» [Матвеев, 2004, 10]. Эти цифры, как отмечает Г.Ф. Матвеев, сопоставимы с советскими данными о потерях РККА, хранящимися в Российском государственном военном архиве (РГВА) и другими документами. Историк уточняет число попавших в плен бойцов РККА: 157 тысяч человек за 20 месяцев войны [Матвеев, 2004, 11]. С разбивкой на отдельные периоды это число выглядит следующим образом: более 36 400 человек с начала войны и до начала польского наступления на Украине (25 апреля 1920 года), более 35 тысяч – в ходе польского наступления на Украине и военных действий в Белоруссии (25 апреля – 6 июня 1920 года), 9600 человек – в ходе советского наступления (6 июня – 15 августа) и около 75 тысяч человек – с 16 августа до подписания перемирия. В числе этих 75 тысяч, как считает исследователь, 45 тысяч было пленено в ходе сражения за Варшаву [Матвеев, 2004, 11]. Историк отмечает, что вследствие плохих условий содержания люди гибли не только в стационарных лагерях, но и в пересыльных, и на распределительных станциях, а также в ходе транспортировки до стационарных лагерей. Таким образом, к численности красноармейцев, погибших непосредственно в стационарных лагерях (которых только и считают польские исследователи), необходимо добавить погибших до момента попадания в них: раненых, оставленных на поле боя; жертв расправ и расстрелов сразу после момента пленения; погибших в распределительных лагерях и на пересыльных станциях, а также в ходе транспортировки и ряд других. В качестве причин «чрезвычайно высокой смертности среди в общем-то молодых мужчин» называются очень тяжелые условия содержания в лагерях (бытовые условия, плохое питание, несоблюдение элементарных санитарных норм, приводившее к массовым эпидемиям, и др.). 
  Число умерших в Стржалково определяется в 8 тысяч человек (за 1919–1921 годы), в Тухоли – 2651 человек только за полгода (февраль – август 1921 года). Со ссылкой на данные санитарной службы Министерства военных дел Польши среднестатистический («обычный») уровень смертности военнопленных в лагерях был определен в 7% (на февраль 1921 года), смертность при эпидемиях составляла около 30%, а в некоторых лагерях – до 60% заболевших. Исходя из этого, Г.Ф. Матвеев выводит цифру умерших в лагерях в 12–15% от общего числа, или 18–20 тысяч красноармейцев. Автором отмечаются различия в судьбах разных групп военнопленных: военнослужащих Украинской галицийской армии (УГА), завербованных в антисоветские формирования, работавших в рабочих бригадах, и других. Отмечается факт содержания в плену медицинских работников (400 медсестер в августе 1920 года) [Матвеев, 2004, 14–15]. Если брать в расчет бойцов РККА, умерших до попадания в стационарные польские лагеря, то число умерших может достигать 18%, что составляет 25–28 тысяч человек [Матвеев, 2017, 42–43].
  В предисловии З. Карпуса и В. Резмера к сборнику «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.», озаглавленном «Российские военнопленные в лагерях в Польше в 1919–1921 гг.», говорится в основном о ходе боевых действий польско-советской войны, но не о численности и условиях содержания пленных [Карпус, Резмер, 2004]. Отмечается, что в 1919 году особенно тяжелые условия были в лагерях, расположенных в Брестской крепости, где умерла одна тысяча российских и украинских пленных [Карпус, Резмер, 2004, 20]. Однако, по мнению авторов, последовавшая серия мер, принятых польскими властями, заметно улучшила условия содержания пленных.В качестве доказательства З. Карпус и В. Резмер приводят цитату посла Э.В. д’ Абернона, посетившего пленных красноармейцев в августе 1920 года: «Я не заметил следов никаких издевательств над беззащитными. Поляки считают пленных скорее несчастными жертвами, чем ненавистными врагами. Я видел, как здорово и хорошо кормят, а большинство производят впечатление счастливых из-за того, что живут они в безопасности и далеко от линии фронта» [Карпус, Резмер, 2004, 23]. И далее описание идиллических условий польского плена: «Помимо безопасности, которое им обеспечил плен, они имели достаточное, даже чрезмерное количество еды» [Карпус, Резмер, 2004, 24]. Однако уже в следующем абзаце польские авторы говорят о 25 тысячах пленных, которые вступили в антисоветские формирования, так как «подавляющее большинство хотело как можно скорее покинуть лагеря для военнопленных в Польше. Многие из них, как только вновь оказывались на фронте, переходили на сторону Красной Армии» [Карпус, Резмер, 2004, 24]. Авторами не отрицаются факты произвола, царившие в лагерях. Например, говорится о ночном обстреле польскими охранниками лагеря Стржалково барака, в котором содержались красноармейцы [Карпус, Резмер, 2004, 26]. Не предлагая обоснованной методики и не выводя общее число прошедших за три года через польские лагеря красноармейцев, З. Карпус и В. Резмер как итоговую дают цифру в 110 тысяч человек, которые «находились на территории Польши 18 октября 1920 г.» [Карпус, Резмер, 2004, 24].

  Также польские исследователи утверждают, что за три года (февраль 1919 – октябрь 1921 года) в польском плену умерло не более 16–17 тысяч российских военнопленных, в том числе в Стржалково – около восьми тысяч, в Тухоли – до двух тысяч, в других лагерях в сумме около шести – восьми тысяч [Карпус, Резмер, 2004, 26]. Вскользь говоря о временных трудностях содержания военнопленных, которые вызывали массовую смертность (!), авторы делают акцент на якобы объективной невозможности польских властей обеспечить сносные условия содержания и санитарии («страна подверглась большим разрушениям в результате недавних военных действий и не получила помощи от других государств» [Карпус, Резмер, 2004, 25]). Здесь же делается и заявление о том, что нет никаких документальных данных или доводов, позволяющих обвинить польские власти в проведении «целенаправленной политики уничтожения голодом или физическим путем большевистских военнопленных» [Карпус, Резмер, 2004, 25]. Конечной датой истории польских лагерей периода польско-советской войны указывается 1924 год. Именно до этого времени в них содержались те, кого З. Карпус и В. Резмер называют «бывшие восточные союзники» – завербованные в польских лагерях в 1919–1920 годах польскими властями участники антисоветских формирований. Уже в 1921 году эти «бывшие военные союзники Польши во время войны на востоке» (формулировка авторов статьи) были повторно направлены в польские же лагеря, только уже вместе с членами их семей – всего около 30 тысяч человек [Карпус, Резмер, 2004, 27–28]. Однако, несмотря на принципиальные разногласия российских и польских исследователей по ключевым моментам, выход в свет сборника «Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.» можно считать несомненным рубежом в историографии рассматриваемого вопроса, так как впервые на русском языке был опубликован большой массив источников по теме – около тысячи страниц. Заметим, что в качестве ответного жеста в 2004 году был издан сборник документов, посвященный судьбе польских военнопленных в РСФСР, Белорусской и Украинской ССР в 1919–1922 годах [Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР в 1919–1922 гг., 2004].

  Польский историограф Э. Дурачиньский считает, что, хотя и появился ряд работ по истории польско-советской войны, освещающих в том числе и «сложный вопрос о судьбах солдат Красной Армии, оказавшихся в польском плену», «полная, всесторонне представленная история этого события все еще не создана» [Дурачиньский, 2004, 269]. Необходимо отметить, что большинство источников, содержащих сведения о советских военнопленных в польских лагерях, находятся в польских архивах. Это материалы Центрального бюро по делам военнопленных (создано в 1920 году), а также документы Министерства военных 
дел, верховного командования Войска Польского, армейских и дивизионных штабов, ежедневные рапорты частей, соединений, лагерного руководства и многие другие. Современные российские исследователи обращают внимание на то, что польские историки в 1920–1930-е годы использовали ежедневные сводки с грифом «Секретно» III (оперативного) отдела Верховного командования Войска Польского о положении на фронтах с 4 января 1919 года по 25 апреля 1921 года, находящиеся в Центральном военном архиве Польши. В настоящее время польские историки опираются на сводки польского генерального штаба, которые были предназначены для публикации в прессе и, естественно, приукрашались при подаче их широкой общественности. Г.Ф. Матвеев и В.С. Матвеева, О.Г. Назаров и другие исследователи провели подробный анализ используемого польскими историками корпуса документов, а также методик подсчета и высказали обоснованную критику [Матвеев, Матвеева, 2011; Назаров, 2012]. В 1997 году в Польше были изданы два сборника документов, подготовка которых связана с именем З. Карпуса: «Jency i internowani rosyjscy i ukrairiscy na terenie Polski w latach 1918–1924» («Российские и украинские военнопленные и интернированные на территории Польши в 1918–1924 годах») [Karpus, 1997] и «Tuchola. Oboz jencow i internowanych 1914–1923» («Тухоли. Лагерь военнопленных и интернированных. 1914–1923 гг.») [Tuchola, 1997]. 
  В первой работе проводится четкое разграничение между судьбой и условиями содержания «украинских» и российских («большевистских») военнопленных. Особое место отводится рассмотрению вопроса о членах антисоветских формирований в польском плену. Основная часть заключенных польских лагерей с ноября 1919 года по весну 1920 года – это военнопленные и интернированные с территории Восточной Галиции (на ноябрь 1919 года – 6075 офицеров и солдат УГА и большая часть из 6208 интернированных) [Karpus, 1997, 52], содержание которых в лагерях было весьма удовлетворительным. Все украинские пленные были освобождены к весне 1920 года. Продолжением работы З. Карпуса по теме украинских военнопленных в польских лагерях стала статья 2009 года, в которой приводятся цифры в 13 935 офицеров и солдат УГА в польском плену (ноябрь 1919 года) и 20 тысяч гражданских интернированных [Karpus, 2009, 8–9]. Заявления о «гуманном» отношении польских властей к украинским пленным охотно тиражируются в работах националистической направленности. Так, например, в книге А.П. Грицкевича «Борьба за Украину» со ссылками на работы З. Карпуса говорится о почти идиллических условиях содержания украинских военнопленных в польских лагерях, где для них были организованы школы для неграмотных, курсы для офицеров по иностранному языку, драматические и музыкальные кружки; в мае 1921 года сам Пилсудский приезжал в один из лагерей и извинялся перед украинскими офицерами за такое их незавидное положение [Грицкевич, 2011, 502–504].
  Определение «российские», вынесенное в заголовок монографии З. Карпуса и используемое многими современными польскими авторами, включает в себя как российских военнопленных периода Первой мировой войны, содержавшихся в немецких лагерях на отошедшей в 1918 году к Польше территории, так и советских, которые, в свою очередь, подразделяются как минимум на «украинских» и «большевистских». Советские военнопленные в польских исследованиях чаще всего именуются «большевистскими», что связано с различием между современной российской концепцией «польско-советской войны (1919–1920 гг.)» и польским концептом «польско-большевистской войны 1920 года». Историю «российских» военнопленных З. Карпус начинает с лагерей Тухоли, Черск и Гданьск, созданных Пруссией и Австро-Венгрией осенью 1914 года в Гданьском Поморье. По мнению автора, вина за первые тысячи погибших россиян лежит на «немцах и австрийцах». После 1918 года, чтобы спасти лагеря от разрушения, разграбления местными жителями и в «военно-политических целях», их стали использовать польские власти. З. Карпус утверждает и планомерно отстаивает цифру в 110 тысяч «большевистских пленных», находившихся на территории Польши к моменту окончания польско-советской войны [Karpus, 1997, 64]. Исследователь приводит разбивку этого числа на периоды, связанные с ходом военных действий: от 15 до 20 тысяч человек с февраля 1919 года по июль 1920 года; в результате Варшавского сражения (до 10 сентября 1920 года) – 50 тысяч; с 10 сентября по 18 октября 1920 года – еще 40 тысяч человек [Karpus, 1997, 131]. Автор говорит о том, что условия содержания в лагерях, «особенно на переломе 1919/1920 и 1920/1921 годов, действительно, были очень тяжелые», но не настолько, чтобы в результате этого умерло от голода, холода или эпидемии свыше 60 тысяч красноармейцев. Не заостряя, а, скорее, сознательно избегая вопроса о преднамеренном убийстве советских военнопленных, основными причинами чрезвычайно высокой смертности З. Карпус называет случайно возникающие в лагерях инфекционные болезни: грипп, холеру, дизентерию, тиф.

  Помимо исследований обобщающего характера внимание польских авторов привлекли «два основных лагеря для большевистских военнопленных» – Тухоли и Стржалково. В 1994 году, в опровержение определения лагеря Тухоли как польского «лагеря смерти», была опубликована статья З. Карпуса «Oboz jencow nr 7 w Tucholi (1914–1921)» («Лагерь военнопленных номер 7 в Тухоли (1914–1921)». . Повествование начинается с сообщения о существовании «немецкого лагеря Тухоли» для российских военнопленных и интернированных периода Первой мировой войны, приводятся данные о смертности 
россиян. Описывая «украинский» и «большевистский» периоды истории польского лагеря Тухоли, историк называет итоговую цифру в 1950 умерших в период польско-советской войны [Karpus, 1994]. В 1997 году З. Карпусом и В. Резмером была осуществлена фундаментальная публикация документов по истории лагеря Тухоли [Tuchola, 1997], снабженная обширной вступительной статьей. Основной тезис, который, по мнению авторов, отражает подготовленный ими сборник, заключается в том, что «условия обращения и условия жизни большевистских заключенных в лагере Тухоля не сильно отличались от условий содержания заключенных стран Антанты во время Первой мировой войны» [Tuchola, 1997, VIII]. Основной массив публикуемых документов – приказы по лагерю, отчеты по результатам проверок, приказы польских гражданских, военных и полицейских организаций из центральных и региональных архивов Польши, а также материалы из архивов Львова и Киева. Работы российских историков характеризуются как «эмоциональные», необоснованно завышающие число погибших красноармейцев в 10 раз, дающие характеристику Тухоли как «лагеря смерти», в котором «якобы за короткое время одного года (август 1920 – октябрь 1921) умерло 22 тысячи красноармейцев» [Tuchola, 1997, LХX]. Проводя подсчеты сгинувших в польских концлагерях красноармейцев, за отправную точку польские исследователи берут период Первой мировой войны. В качестве сравнения приводится число умерших за 1914–1918 годы в немецком Тухоли – 1289 россиян и 2471 румын [Tuchola, 1997, ХVII]. В лагере Черска, который отличался худшими условиями, в «немецкий период» умерли 3252 российских, 7476 румынских и 249 пленных из других стран [Tuchola, 1997, ХIX]. 

  Опровергая опубликованные ранее польские и российские данные о 22 тысячах погибших в Тухоли бойцах РККА, современные польские историки, не ссылаясь ни на какие документы, приводят общие рассуждения о невозможности гибели двух тысяч человек в месяц в одном лагере. По мнению З. Карпуса и В. Резмера, в польский лагерь Тухоли первые заключенные (солдаты УГА) начали прибывать в мае 1920 года [Tuchola, 1997, ХXIII]. Отношение к ним было весьма гуманным, бóльшую часть из них вскоре отпустили. По данным польских исследователей, за этот год в Тухоли умерло всего трое украинских военнопленных (один застрелен при попытке побега, двое умерли от болезней) [Tuchola, 1997, LХIX]. Количество большевистских военнопленных в лагере стало резко увеличиваться осенью 1920 года после битвы под Варшавой. Самое большое число (около 11 тысяч человек) было в начале марта 1921 года [Tuchola, 1997, LХIX]. Всего в лагерях Поморского воеводства, по подсчетам авторов, с 1914 по июль 1921 года погибло 17 492 заключенных разных национальностей, в том числе россиян и большевиков – 4841 человек [Tuchola, 1997, ХXI]. Истории Стржалково – второго «центрального лагеря для большеистских военнопленных» – посвящены исследования польского историка В. Ольшевского. В 2012 году была опубликована его работа «Jency i internowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915–1921» («Военнопленные и интернированные, умершие в лагере Стшалково в 1915–1921 годах») [Olszewski, 2012]. В связи с тем, что историк занимался идентификацией захоронений на кладбище в Стржалково, в книге тесно переплетены история лагеря и кладбища, автором был составлен поименный список захороненных в 1915–1921 годах.

  В книге В. Ольшевского «Красноармейцы и интернированные, умершие в лагере для военнопленных Стшалково в 1919–1921 гг.» [Ольшевский, 2013], изданной на русском языке, приведен список умерших в Стржалково, красноармейцев среди них – около шести тысяч человек. Во вступительной статье, основанной на материалах сборника «Красноармейцы в польском плену», рассказывается история Стржалково – «лагеря № 1», самого крупного лагеря для военнопленных на территории Польши. Автор цитирует большое количество документов, описывающих условия пребывания пленных в лагере: голод, холод, отсутствие элементарных бытовых и санитарных условий, частые эпидемии, которые приводили к высокой смертности красноармейцев. Описывая историю кладбища за период 1915–1924 годов, автор говорит о «небывало высокой смертности в 1919–1921 гг.» [Ольшевский, 2013, 29]. Делая вывод о причинах высокой смертности, В. Ольшевский заявляет, что вина Польши в смертях пленных «обусловлена самой обычной неразберихой – в широком смысле этого слова, наиболее уместного здесь» [Ольшевский, 2013, 28]. В 2013 году в Польше был опубликован сборник документов «Jeńcy sowieccy w Polsce 1920–1921 / Советские военнопленные в Польше 1920–1921 гг.», который представляет собой подборку сообщений секции военнопленных и интернированных штаба Министерства военных дел, подготовленную коллективом авторов – З. Карпусом, В. Резмером и Э. Росовской [Jeńcy sowieccy w Polsce 1920–1921 / Советские военнопленные в Польше 1920–1921, 2013]. Это издание, содержащее параллельные тексты на русском и польском языках, повторяет и закрепляет описанную выше концепцию польских исследователей. Изданию предпослано введение, написанное З. Карпусом и В. Резмером, которое заканчивается пассажем о том, что мирная жизнь пожелавших остаться в Польше российских военнопленных и репатриантов была прервана «занятием этих территорий в 1945 г. Красной Армией», после чего «все они были арестованы и вывезены в (советские. – О. К.) лагеря на Восток» [Jeńcy sowieccy w Polsce 1920–1921 / Советские военнопленные в Польше 1920–1921, 2013, 57 / 248]. 
  В отечественной историографии знаковым событием последних лет стал выход в свет монографии Г.Ф. Матвеева и В.С. Матвеевой «Польский 
плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах» [Матвеев, Матвеева, 2011]. В основу исследования легли документы из российских, польских, швейцарских архивов, а также опубликованные источники и мемуары. В работе охарактеризован существующий корпус источников, проведен обзор современной историографии, дан сравнительный анализ методологических подходов и концепций. Авторами предпринята попытка установить общую численность попавших в польский плен красноармейцев, а также проследить их путь с момента пленения до возвращения на Родину по репатриации. Общее число попавших в плен бойцов РККА определяется в 206 тысяч человек, из них непосредственно в стационарных лагерях, расположенных в Польше, 157 тысяч. Предлагая и обоснованно отстаивая свою методику подсчёта погибших пленных красноармейцев, российские исследователи называют число от 25 до 28 тысяч человек. Количество умерших в Стржалково – девять тысяч человек [Матвеев, Матвеева, 2011, 104]. 
В 2017 году опубликован совместный труд российских и польских историков, подводящий итоги деятельности российско-польской группы по сложным вопросам и позволяющий сопоставить взгляды исследователей двух стран на наиболее важные проблемы двусторонних отношений [Белые пятна – черные пятна, 2017]. В разделе «Начало» вопрос о советских военнопленных был обозначен Г.Ф. Матвеевым: называется цифра в 75 699 красноармейцев и командиров, вернувшихся на Родину после окончания репатриации. Судьба остальных более чем 80 тысяч пленных сложилась поразному, но, как отмечает автор, многие их них умерли от ран, недостаточной медицинской помощи, истощения, холода, инфекционных заболеваний и др. 
[Матвеев, 2017, 42]. Отмечая, что никакие подсчеты количества умерших красноармейцев не могут претендовать на точность, Г.Ф. Матвеев называет ориентировочные цифры «от 25 до 28 тыс. человек, то есть примерно 18% реально оказавшихся в плену красноармейцев» [Матвеев, 2017, 42–43]. В разделе «Начало» польские исследователи Д. Липиньская-Наленч и Т. Наленч заявляют, что вопрос о пленных красноармейцах – это проблема политическая [Липиньская-Наленч, Наленч, 2017, 68]. Со ссылкой на исследования З. Карпуса и опубликованные документы авторы говорят о 80–85 тысячах красноармейцев, содержавшихся в польских лагерях в конце 1920 года. При этом акцент делается на том, что около половины из этого числа (42 тысячи из 77 тысяч всего), хотя и числились в лагерных списках, по факту работали на польские государственные учреждения и частных лиц, главным образом в сельском хозяйстве. «Участь» этой половины, по мнению авторов, «была гораздо лучше по сравнению с теми, кто оставался в лагерях: их лучше кормили, они жили в лучших санитарных условиях» [Липиньская-Наленч, Наленч, 2017, 68–70]. Авторы статьи говорят о 16–17 тысячах погибших в польском плену красноармейцев. Лагеря, в которых умерло больше всего военнопленных, – Стржалково (8 тысяч человек) и Тухоли (1800–2000 человек); в остальных лагерях погибло 6–8 тысяч человек в сумме [Липиньская-Наленч, Наленч, 2017, 70]. 
  Нужно отметить, что вопрос о пребывании, численности и гибели советских военнопленных в польских лагерях в годы польско-советской войны является предметом споров исследователей двух стран – России и Польши. В современной англоязычной историографии особого внимания проблеме военнопленных – советских в польском плену и польских в советских лагерях – не уделяется. Последним крупным англоязычным исследованием, посвященным истории польско-советской войны, является книга Н. Девиса «Белый орел, Красная звезда. Польско-советская война 1919–1920 гг. и “чудо на Висле”» [Davis, 1972]. Вопрос о советских военнопленных в польских лагерях в ней упоминается лишь в связи с результатами 
«битвы за Варшаву», о польских военнопленных в советском плену – не поднимается вообще. Заявляемую польской стороной численность советских пленных в 110 000 человек (66 000 захваченных в Польше и 44 000 интернированных на территории Германии) Н. Девис считает лишь «наполовину правильной» и утверждает, что число захваченных в плен и раненых советских бойцов в ходе битвы за Варшаву составляет приблизительно 40 000 человек. Общее число потерь красноармейцев за все годы войны автор определяет в 100 000 человек, среди которых заключенные лагерей по численности стоят на последнем месте [Davis, 2003, 207].
  Наконец, необходимо отметить, что в настоящее время существуют принципиальные разногласия между российскими и польскими историками по ключевым вопросам пребывания и гибели красноармейцев в польском плену в 1919–1922 годах. Разногласия касаются оценок как общей численности попавших в плен, так и количества содержавшихся в стационарных лагерях. Принципиально различаются оценки численности погибших и методика их подсчета. Польские авторы учитывают только число зафиксированных в лагерях пленных на конкретную дату, совершенно не беря в расчет динамику пленения за 1919–1921 годы: число умерших, освобожденных, бежавших, завербованных в антисоветские формирования, трудовые армии, другие категории. Они говорят о «пленных» только как о содержавшихся в стационарных (концентрационных) лагерях, в то время как российские историки рассматривают проблему намного шире: момент пленения в ходе боев на линии фронта, пребывание пленных в распределительных и фильтрационных пунктах, транспортировку до стационарных лагерей и другие аспекты. Польские исследователи отмечают только те смерти, которые зафиксированы в «кладбищенских» книгах, не учитывая смертность в распределительных и фильтрационных пунктах, погибших от голода и холода по пути в стационарные лагеря, расстрелянных сразу же после пленения на поле боя и другие не указанные в лагерной документации смерти. Российские историки говорят об уровне смертности красноармейцев не менее 18% от общего числа плененных, что составляет около 25–28 тысяч человек. По оценкам других отечественных авторов, в польском плену погибло от 60 до 83,5 тысяч красноармейцев. Диаметрально противоположными являются оценки причин гибели красноармейцев в польских концлагерях. Польские авторы, хотя и не могут не отмечать массовую смертность в 1919–1921 годах, ссылаются на некие объективные причины, в то время как российские исследователи говорят о преступном попустительстве или преднамеренном уничтожении 
посредством голода, холода и болезней российских военнопленных. Несмотря на довольно значительное расхождение мнений российских и польских историков по ключевым вопросам, связанным с гибелью красноармейцев в польском плену, в последние годы наметились пути конструктивного диалога исследователей обеих стран – посредством двусторонних соглашений, совместной подготовки и публикации архивных документов, свободного обсуждения спорных моментов на конференциях и страницах научных журналов.

ЛИТЕРАТУРА

Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: научное издание / под общ. ред. А.В. Торкунова, А.Д. Ротфельда; отв. ред. А.В. Малыгин, М.М. Наринский. М.: Аспект Пресс, 2017. 823 с.

Введение // Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.–СПб.: Летний сад, 2004.

Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: статистическое исследование / В.М. Андроников [и др.]; под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Воениздат, 1993. 415 с.

Грицкевич А.П. Борьба за Украину, 1917–1921 / под науч. ред. А.Е. Тараса. Минск: Современная школа, 2011. С. 502–504 (серия «Неизвестная история»).

Документы и материалы внешней политики СССР. Т. 4: 19 марта – 31 декабря 1921 / под ред. Л.С. Гапоненко [и др.]; предисл. и коммент.А.А. Громыко. М.: Госполитиздат, 1960.

Дурачинский Э. О польской историографии новейшей истории // История и историки: историографический вестник. 2004 / отв. ред. А.Н. Сахаров. М., 2004. С. 264–310.

Иванов Ю.В. Задолго до Катыни. Красноармейцы в аду польских концлагерей // Военно-исторический журнал. 1993. № 12.

Иванов Ю.В. Очерки истории российско(советско)-польских отношений в документах. 1914–1945 годы. М.: Международные отношения, 2014. 384 с.

Иванов Ю.В., Филимошин М.В. Все пленные были парализованы ужасами // Военно-исторический журнал. 1995. № 5.

Карпус З., Резмер В. Предисловие польской стороны. Российские военнопленные в лагерях в Польше в 1919–1921 гг. // Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.; СПб.: Летний сад, 2004.

Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.:; СПб.: Летний сад, 2004. 912 с.

Липиньская-Наленч Д., Наленч Т. Начало // Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: научное издание / под общ. ред. А.В. Торкунова, А.Д. Ротфельда; отв. ред. А.В. Малыгин, М.М. Наринский. М.: Аспект Пресс, 2017.

Матвеев Г.Ф. О численности пленных красноармейцев во время польско-советской войны 1919–1920 годов // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 120–126.

Матвеев Г.Ф. Предисловие российской стороны // Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.; СПб.: Летний сад, 2004.

Матвеев Г.Ф. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919–1922 годах // Новая и новейшая история. 2006. № 3. С. 47–56.

Матвеев Г.Ф., Матвеева В.С. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах. М.: Родина МЕДИА, 2011.

Матвеев Г.Ф. Трагедия красноармейцев в польском плену // Живая история. 2016. № 5(12). С. 36–43.

Матвеев Г.Ф. Начало // Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российскопольских отношениях: научное издание / под общ. ред. А.В. Торкунова, А.Д. Ротфельда; отв. ред. А.В. Малыгин, М.М. Наринский. М.: Аспект Пресс, 2017.

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. Военно-политическое противостояние 1918–1939 гг. М.: Вече, 2001. 464 с. (Военные тайны XX века).

Михутина И.В. Польско-советская война 1919–1920 гг. М., 1994. 323 с.

Михутина И.В. Так сколько же советских военнопленных погибло в Польше в 1919– 1921 гг.? // Новая и Новейшая история. 1995. № 3.

Назаров О.Г. «Систематическое убийство людей!». О причинах гибели красноармейцев в польском плену // Pro memoria. C. 112–115.

Ольшевский О. Красноармейцы и интернированные, умершие в лагере для военнопленных Стшалково в 1919–1921 гг. / пер. с польск. В.Т. Веденеевой. М.: Политическая энциклопедия, 2013.

Польские военнопленные в РСФСР, БССР и УССР в 1919–1922 гг. Документы и материалы / сост. И.И. Костюшко. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 2004. 404 с.

Райский Н.С. Польско-советская война 1919–1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев. М.: Институт российской истории РАН, 1999. 89 с.

Советские военнопленные в Польше 1920–1921: сборник сообщений Секции военнопленных и интернированных Штаба Министерства военных дел. Торунь, 2013.

Филимошин М.В. «Десятками стрелял людей только за то, что… выглядели как большевики» // Военно-исторический журнал. 2001. № 2.

Jeńcy sowieccy w Polsce 1920–1921: zbiór komunikatów Sekcji Jeńców i Internowanych Sztabu Ministerstwa Spraw Wojskowych / wybór i oprac. nauk. Zbigniew Karpus, Waldemar Rezmer, Ewa Rosowska; Ambasada Rzeczypospolitej Polskiej w Moskwie, Uniwersytet Mikołaja Kopernika w Toruniu, Centralne Archiwum Wojskowe. Toruń: Uniwersytet Mikołaja Kopernika; Warszawa : Amalker, 2013.

Karpus Z. Oboz jencow nr 7 w Tucholi (1914–1921) // Studia I Materialy do Historii Wojskowosci. 1994. T. XXXVI. S. 138–148.

Karpus Z. Jericy i internowani rosyjscy i ukrairiscy na terenie Polski w latach 1918–1924. Torun, 1997. Karpus Z. Stosunki polsko-ukrainskie w okresie ksztaltowania sie polsko-ukrainskiej granicy wschodniej w latach 1918–1921 // Torunskie Studia Miedzynarodowe. 2009. Nr 1. О niepodleglai granice, 1.1. Komunikaty Oddziafu III Naczelnego Dowodztwa Wojska Polskiego. 1919–1921. Warszawa–Pultusk, 1999.

Olszewski W. Jency i internowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915–1921. Warszawa: Wydawnictwo Rytm, 2012.

Tuchola. Oboz jencow I internowanych 1914–1923 / opraz. Z. Carps, W. Rezmer. Torun, 1997.

White Eagle, Red Star. The Polish-Soviet War 1919–20 and `the miracle on the Vistula`. Первое издание – Macdonald & Co, 1972 (переиздания: Orbis Book, 1983; Pimlico, 2003)

 

***

Корнилова О.В. "Польские лагеря для пленных красноармейцев 1919–1924 годов: современные российско-польские подходы"

Известия Смоленского государственного университета. 2020, № 3(51). С. 233-246

 

  Изучение истории плена и гибели красноармейцев, попавших в польские лагеря в ходе польско-советской войны (1919–1920 гг.), вступило в новый этап с начала 1990-х годов. Судьба более двухсот тысяч попавших в плен и десятков тысяч погибших от голода, холода и ужасающих условий существования привлекла к себе внимание сначала российских, а затем и польских исследователей. К настоящему времени написано большое количество статей, монографий, опубликовано сборников документов, однако по целому ряду вопросов все еще остается немало расхождений в подходах и оценках российских и польских историков. В данной статье предпринята попытка проследить ключевые вопросы современной российской и польской историографии, связанные с организацией, функционированием, ликвидацией лагерей для красноармейцев, а также рассмотреть оценки условий содержаний военнопленных и причин их массовой гибели.

  Основными вопросами рассматриваемого направления историографии остаются проблемы определения общего количества попавших в плен красноармейцев, числа погибших и установления причин, обусловивших их массовую гибель. При этом, если польские исследователи З. Карпус и В. Резмер занимаются только теми красноармейцами, которые попали в стационарные лагеря, то российский историк Г.Ф. Матвеев предлагает различать категории «попавших в польский плен» и «оказавшихся в лагерях». Общее число попавших в плен узников войны ведущими отечественными историками определяется в 206 тысяч человек, из них непосредственно в стационарных лагерях – 157 тысяч [Матвеев, Матвеева, 2011, 104]. В исследованиях Г.Ф. Матвеева описывается сложная система различных заведений для военнопленных, действовавшая в Польше. Историк рассматривает пребывание красноармейцев на дивизионных сборных пунктах, распложенных в зоне боевых действий, затем на фронтовых пересыльных и распределительных станциях и только потом уже в стационарных лагерях, которые располагались во внутренних районах страны. При большом наплыве пленных в Польше создавались и временные концентрационные лагеря (1920 г.). Лагеря и станции по несколько раз меняли свои функции, открывались и закрывались, ограничения на контингент заключенных не всегда соблюдались. Основными лагерями для красноармейцев являлись Стшалково, Домбе, Тухоли, Демблин, Вадовице, Брест-Литовск [Матвеев, 2004, 11, 7780].

  Как отмечает историк, первые 80 красноармейцев попали в плен в ходе первого сражения у Березы-Картузской в Западной Белоруссии 13 февраля 1919 года [Матвеев, 2004, 5, 7; 2017, 32]. После этого в Польше началось формирование лагерной сети. Уже 9 апреля 1919 года вышел приказ Верховного командования Войска Польского о направлении «всех большевистских пленных, а также украинских офицеров и солдат, захваченных с оружием в руках или в бою, а также дезертиров польской национальности» в лагерь военнопленных в Домбе около Кракова. Интернированных и перебежчиков польской национальности из неприятельских армий надлежало отправлять в лагерь в Вадовице [Матвеев, 2011, 59; Красноармейцы, 54, 81]. Однако уже 11 июля этот приказ был отменен. Военнопленных было запрещено отправлять сразу в лагеря, а следовало содержать в сборных пунктах (станциях) при штабах дивизий.  В 1919 году эти сборные пункты носили стационарный характер и находились в ведении этапных округов. Так, при Брест-Литовском фронте было организовано шесть таких сборных пунктов (в Гродно, Вильно, Молодечно, Минске, Слуцке, Пинске) [Матвеев, 2011, 59]. В то же время ряд польских исследователей полагает, что говорить о пленных красноармейцах («большевистских» пленных, как они называются в польских публикациях) в 1919 году не имеет смысла, историю их нужно начинать лишь с 1920 года. Объясняется это тем, что основная часть заключенных польских лагерей с ноября 1919 года по весну 1920 года – это военнопленные и интернированные с территории Восточной Галиции, которые были освобождены к весне 1920 года. В Тухоли первые большевистские заключенные прибыли в третьей декаде августа 1920 года [Karpus, 1997, 52; Tuchola, 1997, XXXII; Jeńcy, 2013, 46/248].

  Российские исследователи, в целом, отмечают, что часть лагерной инфраструктуры достались Польше в наследство от Германии и Австро-Венгрии, содержавших там пленных в Первую мировую войну, однако не ставят это во главу своих исследований [Матвеев, 2011, 77; Райский, 2014]. Для польских авторов подробное описание «немецкой истории» польских лагерей является важным методологическим принципом. Они, как правило, проводят сравнение польских лагерей с немецкими лагерями для военнопленных периода Первой мировой войны. Цель этого сравнения – доказать, что «условия обращения и условия жизни большевистских заключенных в лагере … не сильно отличались от заключенных стран Антанты во время Первой мировой войны» [Tuchola, 1997, VIII]. Заостряется внимание на том, что вина за первые тысячи погибших россиян лежит на немцах и австрийцах. Введение в исследовательское поле истории лагерей периода Первой мировой войны объясняет периодизацию их истории. Так, польские авторы историю Тухоли рассматривают за период 1914–1923 годов [Karpus, 1994; Tuchola, 1997], Стшалково – с 1915 по 1921 год [Olszewski, 2012; Ольшевский, 2013]. Напомним, что Стшалково и Тухоли были основными лагерями, предназначенными для содержания «большевистских пленных».

  В. Ольшевский историю Стшалково начинает с 1914 года – с того времени, когда он являлся частью лагерного корпуса, построенного немцами после стабилизации линии фронта на рубеже рек Бзура и Равка. В годы Первой мировой войны это был большой комплекс, занимавший территорию в 78 га, с собственной узкоколейкой и электростанцией. В лагере были больница с карантинным отделением, бани, кухни, пекарни. Содержались здесь в основном русские солдаты. Автор отмечает, что при немцах лагерь был хорошо оборудованным и бесперебойно функционировал, однако за полгода после окончания войны быстро пришел в негодность. С декабря 1918 по январь 1919 года в лагере размечались части Войска Польского, однако «затем он пустовал, и местные жители потихоньку растаскивали лагерное имущество» [Ольшевский, 2013, 8–9]. В «стшалковский лагерь для военнопленных с Востока» первые заключенные прибыли в мае 1919 года. Согласно распоряжению польского командования (август 1919 г.), Стшалково стал называться «лагерь №1», предназначался он для рядовых и офицеров всех званий. Вскоре он превратился в самый крупный лагерь для военнопленных на территории Польши [Ольшевский, 2013, 10].

  Историю Тухоли, в который первые военнопленные периода польско-советской войны прибыли в 1920 году, польские историки также начинают с 1914 года. В это время немцами были созданы лагеря в Гданьской Померании – в Черске, Тухоли и Гданьске. Лагерь Тухоли начали строить в 1914 году первые прибывшие военнопленные россияне. Они строили землянки и бараки, расширяли территорию. Лагерь занимал площадь около 37,5 га (750 на 500 м). Отмечается, что вследствие плохих условий многие российские пленные умерли [Karpus, 1994; Tuchola, 1997, XVI]. Описывая историю лагерей для красноармейцев 1919 года, польские авторы пишут, что в это время особенно тяжелые условия были в лагерях, расположенных в различных объектах Брестской крепости, где от инфекционных заболеваний умерла одна тысяча российских и украинских пленных [Карпус, Резмер, 2004, 20]. Однако, по утверждению исследователей, последовавшая серия мер, предпринятых польскими властями, заметно улучшила условия содержания. Лагерь в Брест-Литовске, просуществовав несколько месяцев, был закрыт.

  З. Карпус и В. Резмер отмечают, что в ноябре 1919 года, когда бои на фронте прекратились и в Микашевичах проводились секретные польско-российские мирные переговоры, в Польше находилось 7 069 «большевистских пленных» [Карпус, 2000]. Также, как и украинские военнопленные и интернированные гражданские лица, взятые в плен в ходе боев за Львов, Восточную Галицию и Волынь, они были помещены в лагеря, расположенные в Стшалково, Домбе, Пикулице, Брест-Литовске, Ланьцуте и Вадовице. Оценки численности общего количество попавших в плен в первый год войны у польских и российских исследователей различаются. Так, З. Карпус полагает, что с ноября 1919 года до июля 1920 года численность пленных почти не возросла [Карпус, 2000]. В других источниках говорится уже о 15–20 тысячах человек (февраль 1919 года – июль 1920 года) [Karpus, 1997, 131; Пилчинская-Наленч, 2017, 70]. Г.Ф. Матвеев считает, что с начала войны и до начала польского наступления на Украине (19 февраля 1919 г. – 25 апреля 1920 г.) в польский плен попало более 34 600 человек [Матвеев, 2004, 11].

  Численность попавших в польский плен в 1920 году была намного выше. По оценкам российских исследователей более 35 тысяч было пленено в ходе польского наступления на Украине и военных действий в Белоруссии (25 апреля – 6 июня 1920 г.), 9 600 человек – в ходе советского наступления (6 июня – 15 августа) и около 75 тысяч человек с 16 августа до подписания перемирия. В числе этих 75 тысяч человек 45 тысяч было пленено в ходе Варшавского сражения [Матвеев, 2004, 11]. Из общего числа попавших в плен в ходе войны в 206 877 человек основная часть – не менее 177 584 человек – была пленена в 1920 году [Матвеев, 2020, 49]. З. Карпус отмечает, что бои на Украине весны 1920 года не привели к росту численности пленных. 50 тысяч человек попало в плен в результате Варшавского сражения (до 10 сентября 1920 г.), к ним он добавляет еще 40 тысяч человек, захваченных с 10 сентября по 18 октября 1920 года [Karpus, 1997, 131]. Отметим, что в интервью 2009 г. З. Карпус называет цифру «от 110 до 200 тысяч солдат Красной Армии», попавших в плен в 1919–1920 годах, однако говорит о том, что это первый пример в истории, где россияне сами завышают число своих потерь [Karpus, 2009].

  Несмотря на разницу в оценках, цифры говорят о том, что бóльшая часть красноармейцев в польские лагеря попала в 1920 году. Именно в это время в Польше стали организовываться новые лагеря. Одной из причин их создания З. Карпус называет военно-политические цели весны 1920 года, когда Польша готовилась к наступлению на Киев и рассчитывала принять большое количество заключенных и солдат большевиков из галицийской армии. Вторая состояла в том, что ранее существовавшие польские лагеря (Стшалково, Вадовице около Кракова, Пикулице под Пшемыслем и Ланьцуте) оказались на захваченной противником территории [Tuchola, 1997, VIII]. Г.Ф. Матвеев также выделяет два периода в организации лагерей. В 1920 году ввиду большого наплыва пленных наряду со стационарными, создавались временные концентрационные лагеря. В частности, такие лагеря были открыты в Коростене, Житомире, Баре, Фридриховке (Украина, апрель – май 1920 г.), Седльце (август – сентябрь 1920 г.), Александрове-Куявском, Острове и т.д. [Матвеев, 2004, 12].

  Второй раз в течение войны концентрационные лагеря были созданы во время Варшавского сражения. 22 августа 1920 г. Верховное командование Войска польского распорядилось создать концентрационные станции при 1, 2, 4 и 5-й армиях. Эти концентрационные пункты действовали параллельно с дивизионными сборными пунктами и пересыльными пунктами армий. Концлагеря открывали в Модлине (для 5-й армии, на 10 тысяч человек), Рембертове (для 1-й армии, на 5 тысяч человек) и в Седльцах (2 и 4 армии, на 8 тысяч человек). На этих концентрационных пунктах проводилась первичная санитарная обработка, выявление и изоляция коммунистов, постановка на учет. После этого военнопленные направлялись в стационарные лагеря: из Модлина и Рембертова в Тухоли, из Седльце – в Стшалково. Однако стационарные лагеря не могли принимать большое число пленных, вследствие чего концентрационные лагеря стали стихийно превращаться в пересыльно-распределительные пункты, но без надлежащей им по инструкциям материальной базы (пригодных для длительного проживания помещений, кухонь, продовольственного и вещевого снабжения) [Матвеев, 2011, 64]. К 1920 году состояние «новых польских» (а по факту бывших немецких) стационарных лагерей было ужасным: они разрушались и опустошались местным населением. От бывшего немецкого лагеря в Черске польские власти и вовсе отказались ввиду очень плохого состояния (среди построек преобладали землянки, инфраструктура была полностью разрушена).

  Вопросы об условиях содержания военнопленных и интернированных в польских лагерях, поднимался целым рядом российских исследователей с начала 1990-х годов [Иванов, 1993; 2014; Михутина, 1994; 1995; Филимошин, 2001; Райский, 1999; Матвеев, 2004, 2006, 2011, 2017, 2020; Назаров, 2012, 2015]. Документы, зафиксировавшие нечеловеческие условия польского плена, опубликованы на русском и польском языках [Красноармейцы, 2004; Jency, 2013]. Ввиду большого количества опубликованных источников, польские авторы не могут обойти молчанием эту часть лагерной истории, однако их методологически установки и выводы отличны от выводов российских исследователей. В. Ольшевский так описывает Стшалково: пленные спят на полу на гнилой соломе; пациенты лагерной больницы лежат на земле; угля не хватает ни для обогрева, ни для приготовления пищи; хлеб на две трети состоит из опилок. Лагерь представлял собой «кладбище полуживых и полуголых скелетов, очаги эпидемии, убийства людей голодом и нуждой» [Ольшевский, 2013, 1013]. Характерно, что автор упоминает ухудшение ситуации в Стшалково в связи с поступившими военнопленными «из других лагерей, где условия содержания были еще хуже, например, из Седльце» [Ольшевский, 2013, 13]. В. Ольшевский отмечает «небывало высокую» смертность в 1919–1921 годах. Делая вывод ее причинах, он полагает, что вина «опустошенной войной» Польши в этом была «обусловлена самой обычной неразберихой – в широком смысле этого слова, наиболее уместного здесь» [Ольшевский, 2013, 28, 29].

  Про Тухоли З. Карпус пишет так: «ситуация там, нужно признать, была трудной, военнопленных размещали в землянках, многие из которых были разрушены и требовали ремонта. Ремонт, однако, не был завершен до направления туда поздней осенью 1920 г. нескольких тысяч солдат Красной Армии» [Карпус, Резмер, 2004, 27]. При описании больницы говорится об отсутствии двухъярусных нар, о том, что пациенты «лежат на полу», из-за отсутствия обуви босиком ходят до уборных на улицу. В одной из землянок не было печей, дверей и окон, а люди лежали на земляном полу [Tuchola, 1997, ХXХIХ]. Далее замечает, что условия содержания в лагерях, «особенно на переломе 1919/1920 и 1920/1921 годов, действительно, были очень тяжелые», но не настолько, чтобы в результате этого умерло от голода, холода или эпидемии инфекционных болезней свыше 60 тысяч красноармейцев. Не заостряя, а, скорее, сознательно избегая вопроса о преднамеренном убийстве советских военнопленных, основными причинами небывало высокого уровня смертности З. Карпус называет случайно (!) возникающие в лагерях инфекционные болезни – грипп, холеру, дизентерию, тиф [Karpus, 2000; Jeńcy, 2013, 46/248]. Обвиняя российских авторов в преувеличении описаний ужасов содержания красноармейцев в польском плену и в 10-кратном преувеличении численности погибших в Тухоли, З. Карпус утверждает, что эта «большая фикция» базируется только на субъективных воспоминаниях и публикациях левой прессы 1920-х годов [Tucola, 1997, ХLIV]. 

  Польские исследователи утверждают, что к осени 1920 года польская сторона была не в состоянии обеспечить столь большому числу пленных соответствующие условия размещения и санитарии. В качестве причин называются следующие: первая – Польша была подвергнута большим разрушениям в результате недавних военных действий, вторая – отсутствие помощи со стороны других государств, в частности Франции и США. Также делается заявление о том, что нет никаких документальных данных или доводов, позволяющих обвинить польские власти в проведении «целенаправленной политики уничтожения голодом или физическим путем большевистских военнопленных» [Карпус, Резмер, 2004, 25]. Можно встретить заявления о том, что «огромное количество задач, с которыми столкнулось польские власти» вызвали «серьезные проблемы» в лагерях на переломе 1920–1921 годов. Проблемы определяются как трудностями с обеспечением соответствующих помещений и надлежащего санитарного, медицинского и продовольственного обеспечения. Однако это были, как полагают польские авторы, лишь «переходные проблемы», которые лишь «вызвали недовольство заключенных» (!) [Jeńcy, 2013, 46/224]. Не отрицая публикаций в прессе о тяжелейших условиях пребывания красноармейцев в лагерях, авторы утверждают, что после обращения внимания к проблеме со стороны польской прессы и сейма, ситуация на местах значительно улучшалась. Исследователи подчёркивают, что польские власти не пытались утаить информацию об условиях быта пленных, а сами лагеря были открыты для посещения благотворительных иностранных миссий. Польская сторона по мере возможностей старалась обеспечить большевистским военнопленным, также как пленным из Украинской народной республики (УНР) и Западно-Украинской народной республики (ЗУНР), надлежащие бытовые условия, но «это не всегда получалось». Вина за «тяжелую санитарно-продовольственную ситуацию пленных» возлагается на упущения центральных военных властей и руководство конкретных лагерей. [Jeńcy, 2013,42/249].

  Д. Липиньская-Наленч и Т. Наленч, озвучивая официальную позицию польской стороны, заявляют, что вопрос о пленных красноармейцах – это проблема политическая.  И далее утверждают, что в ходе изучения документов было доказано, что причиной смертей красноармейцев стали болезни и эпидемии гриппа, тифа, холеры, дизентерии, которые в разрушенной войной стране забирали жизни огромного числа людей не только в лагерях. Расстрелов же военнопленных в лагерях не было совсем. Ими называется цифра 16–17 тысяч погибших в польских лагерях красноармейцев. Больше всего умерло в Стшалково (8 000 человек) и Тухоли (1 800–2 000 человек); в остальных лагерях в сумме 6–8 тысяч человек [Липиньская-Наленч, Наленч, 2017, 68, 7071]. Позиция ведущих отечественных исследователей, занимающихся вопросами плена и гибели красноармейцев в польском плену, отлична от оценок польских авторов.

  Ю.В. Иванов, в 1990-е годы, первым поднявший вопрос о причинах массовой гибели красноармейцев, отмечает, что невыносимые условия существования для военнопленных создали польские власти. Десятки тысяч людей умирали от голода, эпидемий, отсутствия медицинского обслуживания, бесчеловечного отношения польских охранников [Иванов, 1993, 22]. Историк полагает, что и с правовой, и с человеческой точек зрения ответственность за это лежит на польской стороне. Нет оснований обвинять польскую сторону в проведении какого-то осознанного курса на истребление пленных, в геноциде. Хотя, как отмечает Ю.В. Иванов, отдельные признаки такового курса можно обнаружить. Речь идет не о преднамеренном убийстве российских солдат, а скорее, об отсутствии особого желания повседневно заниматься делами по обеспечению более или менее сносного существования военнопленных, по спасению людей от холода, голода и болезней. С этой точки зрения, полагает исследователь, католическую Польшу можно также обвинить в нарушении норм христианского милосердия к своему ближнему [Иванов, 2014, 106].

  Н.С. Райский в качестве примера приводит лагерь в Домбе под Краковым, который «состоял из бараков с деревянными неплотными стенами, во многих из которых не было деревянных полов. Отопление помещений должно было производиться железными печами. Кроватей и нар почти не было. Только в женских бараках было небольшое количество кроватей. Военнопленные спали на досках, на земле, поскольку соломы и сена не было» [Райский, 1999, 1314]. Н.С. Райский отмечает, что условия польского плена были настолько унизительными, что не приходится даже говорить о соблюдении международных норм, прав и обычаев войны. Не только их игнорирование, но и политико-психологическая атмосфера в Польше того времени определяли «нечеловеческое отношение к пленным». Свое исследование историк завершает цитатой из заявления председателя Российско-украинской делегации в Смешанной комиссии по репатриации пленных Е. Аболтина: «может быть ввиду исторической ненависти поляков к русским или по другим экономическим или политическим причинам военнопленные в Польше рассматривались поляками не как безоружные солдаты противника, а как бесправные рабы» (февраль 1923 г.) [Райский, 1999, 38].

   М.И. Мельтюхов в качестве причин, вызвавших небывало высокий уровень смертности в польских лагерях, называет произвол польских должностных лиц, далекие от «каких-либо гуманитарных стандартов» условия содержания, расстрелы. Историк отмечает, что особым издевательствам подвергались коммунисты, заподозренные в принадлежности к ним, женщины. Обычные пленные также нередко становились жертвами произвола. Отвечая на вопрос о причинах такого отношения к красноармейцам, М.И. Мельтюхов пишет о роли «многолетней пропаганды "вины" России перед Польшей» среди польского населения [Мельтюхов, 2001, 105].

  О.Г. Назаров, приводя многочисленные документальные факты ужасающих условий, созданных для красноармейцев в польских лагерях, полагает, что их можно сравнить с концентрационными лагерями нацисткой Германии [Назаров, 2012, 116]. Г.Ф. Матвеев отмечает, что условия содержания пленных практически во всех стационарных лагерях были очень тяжелыми. Наиболее распространенными недостатками были: плохое и нерегулярное питание; сырые, плохо отапливаемые, непроветриваемые бараки и полуземлянки; отсутствие сенников, одеял и постельного белья; низкая пропускная способность дезинфекционных установок, бань, прачечных; инфекционные болезни, нередко со смертельным исходом; расстрелы и тяжелый труд были характерны для всего времени польского плена [Матвеев, Матвеева, 2004, 12, 9091, 161; Матвеев, 2011; 2019]. Историк отмечает, что вследствие плохих условий содержания, люди гибли не только в стационарных лагерях, но и в пересыльных и распределительных станциях, а также в ходе транспортировки до стационарных лагерей. Таким образом, к численности красноармейцев, погибших непосредственно в стационарных лагерях (которых только и считают польские исследователи), необходимо добавить погибших до момента попадания в них – оставленных на поле боя раненых; жертв расстрелов и расправ, последовавших сразу после момента пленения; погибших в распределительных и пересыльных станциях, в ходе транспортировки и ряд других. В качестве причин «чрезвычайно высокой смертности среди в общем-то молодых мужчин» называются очень тяжелые условия содержания в лагерях (бытовые условия, плохое питание, несоблюдение элементарных санитарных норм, приводившее к массовым эпидемиям и другие). Число умерших в Стшалково определяется в 8 тысяч человек (1919–1921 гг.), в Тухоли – 2 651 человек только за полгода (февраль – август 1921 г.).

  Г.Ф. Матвеев также приходит к выводу о схожести условий содержания в польских лагерях периода польско-советской войны 1919–1920 годов и нацистских концентрационных лагерей: «если брать положение именно в лагерях, а не в поле под открытым небом, где находились красноармейцы в 1941 году, то нацистские лагеря были лучше оборудованы, чем польские» [Матвеев, 2020, 51]. Приказы польских властей об улучшении положения пленных красноармейцев можно рассматривать лишь как фиксацию нечеловеческого обращения с захваченными противниками. И российские, и польские исследователи отмечают различное отношение к разным группам пленных в польских лагерях, однако и в данном случае можно отметить разницу в подходах. Польские авторы основное внимание уделяют различию в отношении и условиям содержаниях «украинских» и «большевистских» пленных [Karpus, 1994; 1997; 2009; Tucola, 1997]. Так, история Тухоли периода польско-советской войны разделяется на два периода в зависимости от контингента заключенных: украинцы (май 1920 г. – май 1921 г.), большевистские заключенные (август 1920 г. – октябрь 1921 г.). Авторами проводится четкое разграничение между их судьбой и условиями их содержания. Военнопленные и интернированные с территории Восточной Галиции (6 075 офицеров и солдат Украинской галицийской армии и большая часть из 6 208 интернированных в ноябре 1919 г.) составляли основную часть заключенных польских лагерей с ноября 1919 года по весну 1920 года.  Все украинские пленные были освобождены к весне 1920 года. Особо отмечается, что содержание «украинских» пленных в лагерях было весьма удовлетворительным и гуманным. По данным польских авторов, за целый год в Тухоли умерло всего три украинских военнопленных (двое умерли от болезней, один застрелен при попытке побега). Количество большевистских военнопленных в лагере стало резко увеличиваться после битвы под Варшавой осенью 1920 года. Самое большое число (около 11 тысяч человек) было в начале марта 1921 года [Tuchola, 1997, ХLIV, LХIX; Karpus, 1997, 52; 2009, 8–9]. Именно к этому периоду относятся документы, описывающие ужасы пребывания «большевистских пленных».

  В документах зафиксировано и другое разделение пленных. В отчетах Красного Креста 1920 года говорится о разделении пленных на четыре группы: россияне-«белые» и поляки-красноармейцы, которым были обеспечены довольно сносные условия содержания, «большевики» (военнопленные в целом) и «коммунисты», которые были обречены на самые ужасные условия существования [Красноармейцы, 348–352, 348–352, 581–585, 446; Райский, 1999, 15–16]. Авторы отмечают, что в лагерях существовало официальное разделение заключенных на семь групп в зависимости от этнических и политических критериев [Матвеев, Матвеева, 2004, 88–90; Матвеев, 2019, 49–51; Микуленок, 2020]. Заключенные группы «А» (коммунисты) были практически изолированы от других групп пленных, к ним должен был применяться строгий надзор. Хотя инструкциями это не обговаривалось, но в эту же группу включали и военнопленных евреев. В своих исследованиях польские авторы хотя и приводят единичные факты из документов (например, что евреи и коммунисты жили в такой тесноте, что часто даже нельзя было найти место, чтобы лечь), однако не уделяют особого внимания этим группам пленных. Целью такого разделения, как считает В. Ольшевский. было воспрепятствование консолидации заключенных, а также облегчение их вербовки в антисоветские формирования [Ольшевский, 2013, 16].

  Исследование А.А. Микуленок посвящено положению различных групп интернированных, и в первую очередь, казаков в польском плену. Автор отмечает наличие групп пленных, отношение к которым определялось национальностью, а также тем, были они взяты в плен силой или сдались добровольно. Казаки составляли отдельную подгруппу, имевшую ряд преимуществ по сравнению с остальными заключенными. Донские и кубанские казаки польскими властями считались «более благонадежным элементом». Содержались казаки в кирпичных казармах, в отличие от остальных интернированных, живших в землянках. Им было разрешено оборудовать собственные кухни. Вечером казаки выходили на построение и пели «Отче наш…» и Донской гимн. По пропускам им можно было выходить за пределы лагеря. Офицеры белогвардейской армии Н.Э. Бредова могли иметь при себе холодное оружие и револьверы без патронов [Микуленок, 2019, 186–194]. Н.С. Райский также отмечает различия в условиях содержания разных групп пленных. «В относительно сносных условиях» содержались так называемая «категория русские» та часть пленных, среди которой проводилась белогвардейская агитация и из которых планировалось формирование антисоветских воинских подразделений. На территории этой части лагерей находились библиотеки и школы, а в бараках были кровати. В самых жутких условиях находились категория «красноармейцы-коммунисты»: в бараках, окруженной колючей проволокой, без права общения между бараками, «режим был тюремный» [Райский, 1999, 15–16].

  Еще одну категорию пленных составляют те, которых использовали в рабочих отрядах (рабочих командах). По мнению польских авторов, положение этих военнопленных было намного лучше, чем в лагерях. При этом акцент делается на том, что около половины заключенных (42 тысячи из 77 тысяч всего пленных на конец 1920 года) хотя и числились в лагерных списках, по факту работали на польские государственные учреждения и частных лиц, главным образом в сельском хозяйстве. «Участь» этой части пленных, по мнению авторов, была гораздо лучше по сравнению с теми, кто оставался в лагерях: их лучше кормили, они жили в лучших санитарных условиях [Tuchola, 1997, XXXV, XXXVIIXXXVIII; Липиньская-Наленч, Наленч, 2017, 6870]. В то же время работы на частных лиц называются «потогонными»; после отработки сельскохозяйственного сезона, эти пленные на зиму возвращались владельцами в лагеря, что ухудшало и без того тяжелые условия [Tuchola, 1997, XXXVII, XLIII]. Г.Ф. Матвеев также рассматривает наличие рабочих отрядов и команд, приводит данные инструкций, регулировавших питание и выплату денежного содержания, однако отмечает, что эти инструкции нередко нарушались или просто игнорировались администрацией лагерей [Матвеев, 2004, 11, 83-85]. В отчетах американских благотворительных миссий зафиксировано, что в рабочих командах 40–60 % людей не имели белья и одежды [Михутина, 1994, 235; Иванов, 2014, 98].

  Помимо официальных рабочих команд, Г.Ф. Матвеев отмечает существование так называемых «диких» рабочих команд из военнопленных. Этих красноармейцев не фиксировали в документах, а оставляли в качестве рабочей силы при польских воинских подразделениях. Это явление «присвоения» было настолько распространенным, что даже распоряжения центральных воинских властей не смогли его ликвидировать. Вот описание состояния красноармейцев, которые были оставлены при штабе польской 18-й дивизии: «В первой комнате на полу в грязной соломе валялось человек 10, накрывшись разными лохмотьями и тряпками… Больные до того истощены, что еле держатся на ногах и то всем телом трясутся… Те же картины в других комнатах, та же грязь, те же истощенные, пожелтевшие лица… Умирают ежедневно по 4–5 человек. Все без исключения от истощения… Медикаментов вдоволь, каких только необходимо, но от голода лекарство не спасет» [Матвеев, 2019, 181182]. Ликвидация лагерей связана с заключением Рижского мира и подписанием 24 февраля 1921 года соглашения о репатриации, которое было частью этого мирного договора.

  Со временем часть организованных в 1920 году концентрационных станций была ликвидирована, другие продолжали работать в 1921 году в качестве распределительных. В конце февраля подобные станции располагались в Ковеле, Барановичах, Волковыске. До конца февраля 1921 года статус распределительных станций имели заведения для пленных в Белостоке, Дорогуске, Львове, Пулавах, Стрые. В начале марта они были переименованы в концентрационные лагеря: первые четыре в №№ 21, 22, 23 и 24 соответственно. На этот раз концентрационные лагеря выполняли функции приемно-пропускных пунктов, куда стекались заключенные, формировались в группы, проходили санобработку и затем направлялись в пункты обмена пленными для обмена с советской стороной. Концентрационный пункт в Барановичах был преобразован в пункт обмена [Матвеев, 2011, 65]. Однако даже подписание мирного договора не изменило отношения к тем красноармейцам, которые дожидался репатриации в лагерях. Ежедневные избиения и надругательства над пленными продолжались. В Стшалково пленным было запрещено выходить после шести вечера в уборную, за нарушение следовали избиения; зафиксированы случаи стрельбы по баракам [Райский, 1999, 34].

  Общую численность вернувшихся из польского плена российские исследователи определяют в 75 699 человек [Гриф секретности снят, 1993, 30, 34; Матвеев, 2004]. Польские авторы за основу расчетов берут данные в 65 797 человек, вернувшихся по репатриации, плюс 965 пленных, оставленных в Польше в качестве заложников [Карпус, Резмер, 2004, 26]. Состояние возвращавшихся красноармейцев зафиксировано в ряде источников: «красноармейцы прибыли чрезвычайно изнуренные и истощенные, в лохмотьях и один даже без всякой обуви. Жаловались на дурное питание и обращение. Вагон совершенно не был приспособлен к перевозке и даже не был очищен от свежего конского навоза, который лежал слоем в ¼ аршина» [Райский, 1999, 24]. Это плачевное состояние первых 36 репатриантов-«большевиков» 11 декабря 1920 г. не отрицают даже польские авторы [Jeńcy, 2013, 47/24848/248].

  После завершения основного этапа репатриации около одной тысячи красноармейцев было оставлено в Польше в качестве заложников (195 офицеров и 772 военнослужащих), из их числа 152 офицера было направлено в Тухоли. В дальнейшем их число выросло, позднее все они были вывезены в Стшалково и оттуда уже в 1922 году репатриированы в Россию. После окончания обмена военнопленными 15 октября 1921 года Совет Министров распорядился о ликвидации лагерей для военнопленных и передаче их гражданским властям. В Тухоли стали привозить интернированных россиян и казаков из других лагерей [Tuchola, 1997, ХLIV]. Продолжал существовать и лагерь Стшалково: в него отправляли тех пленных, которые отказывались возвращаться в советскую Россию. В 1922 году в Стшалково содержалось около 500 немцев Поволжья, ожидавших разрешения на въезд в Германию.  В. Ольшевский отмечает, что и в это время «лагерь продолжал функционировать в прежних примитивных условиях, оставаясь очагом смертельных болезней для тех, кто искал спасения на польской земле [Ольшевский, 2013, 24]. Лагерь Стшалково будет закрыт только в августе 1924 года [Карпус, Резмер, 2004, 27–28; Jeńcy. 2013, 53-57/248]. За 1922–1923 годы через него в Россию вернутся около 5 000 человек, часть пленных выедет в страны, пожелавшие их принять. Этим завершится история польских лагерей для пленных красноармейцев.

ЛИТЕРАТУРА

Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: статистическое исследование / В.М. Андроников [и др.]; под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Воениздат, 1993. 415 с.

Иванов Ю.В. Задолго до Катыни. Красноармейцы в аду польских концлагерей // Военно-исторический журнал. 1993. № 12.

Иванов Ю.В. Очерки истории российско(советско)-польских отношений в документах. 1914–1945 годы. М.: Международные отношения, 2014. 384 с.

Иванов Ю.В., Филимошин М.В. Все пленные были парализованы ужасами // Военно-исторический журнал. 1995. № 5.

Карпус З., Резмер В. Предисловие польской стороны. Российские военнопленные в лагерях в Польше в 1919–1921 гг. // Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.; СПб.: Летний сад, 2004. С. 17–28.

Карпус З. Факты о советских военнопленных 1919–1921 // Новая Польша. 2000. № 11. C. 21–25.

Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.; СПб.: Летний сад, 2004. 912 с.

Липиньская-Наленч Д., Наленч Т. Начало // Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: научное издание / под общ. ред. А.В. Торкунова, А.Д. Ротфельда; отв. ред. А.В. Малыгин, М.М. Наринский. М.: Аспект Пресс, 2017. C. 50–73.

Матвеев Г.Ф. О численности пленных красноармейцев во время польско-советской войны 1919–1920 годов // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 120–126.

Матвеев Г.Ф. Предисловие российской стороны // Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.; СПб.: Летний сад, 2004. С. 4–16.

Матвеев Г.Ф. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919–1922 годах // Новая и новейшая история. 2006. № 3. С. 47–56.

Матвеев Г.Ф., Матвеева В.С. Комиссаров живыми наши не брали вообще // Родина. 2011. № 2. С. 113–119.

Матвеев Г.Ф., Матвеева В.С. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах. М.: Родина МЕДИА, 2011. 174 c.

Матвеев Г.Ф. Начало // Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: научное издание / под общ. ред. А.В. Торкунова, А.Д. Ротфельда; отв. ред. А.В. Малыгин, М.М. Наринский. М.: Аспект Пресс, 2017. C. 15–50.

Матвеев Г.Ф. Перипетии судьбы красноармейцев при пленении поляками // Россия и Беларусь: история и культура в прошлом и в настоящем: материалы международной научной конференции «Польско-советская война 1919–1920 гг.: эволюция историографических оценок (к 100-летию начала войны)» (Смоленск, 10–11 октября 2019 г.) / под ред. Е.В. Кодина. Смоленск: Изд-во СмолГУ, 2019. С. 172–184.

Матвеев Г.Ф. «Сразу расстреливали комиссаров, евреев и китайцев» // Историк. 2020. Апрель. С. 47–51.

Михутина И.В. Так сколько же советских военнопленных погибло в Польше в 1919–1921 гг.? // Новая и Новейшая история. 1995. № 3. C. 64–69.

Назаров О.Г. «Систематическое убийство людей!» // Свободная Мысль. 2012. № 9–10 (1635). С. 103–116.

Назаров О.Г. Жизнь и смерть красноармейцев на «островах» польского «ГУЛАГа» // РИА Новости. URL: http://ria.ru/zinoviev_club/20151009/1299302724.html#ixzz3o5bo1jfL (дата обращения: 14.03. 2020).

Ольшевский В. Красноармейцы и интернированные, умершие в лагере для военнопленных Стшалково в 1919–1921 гг. / пер. с польск. В.Т. Веденеевой. М.: Политическая энциклопедия, 2013. 461 c.

«Польские лагеря смерти» – это советский миф. Интервью профессора З. Карпуса. URL: http: // inosmi.ru/history/20110518/169541733.html (дата обращения: 11.02. 2020).

Райский Н.С. Польско-советская война 1919–1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев. М.: Институт российской истории РАН, 1999. 89 с.

Филимошин М.В. «Десятками стрелял людей только за то, что… выглядели как большевики» // Военно-исторический журнал. 2001. № 2. C. 43–48.

Jeńcy sowieccy w Polsce 1920–1921 : zbiór komunikatów Sekcji Jeńców i Internowanych Sztabu Ministerstwa Spraw Wojskowych / wybór i oprac. nauk. Zbigniew Karpus, Waldemar Rezmer, Ewa Rosowska; Toruń: Uniwersytet Mikołaja Kopernika; Warszawa: Amalker, 2013 // Советские военнопленные в Польше 1920–1921: сборник сообщений Секции военнопленных и интернированных Штаба Министерства военных дел. Торунь, 2013. 248 s.

Karpus Z. Oboz jencow nr 7 w Tucholi (1914–1921) // Studia I Materialy do Historii Wojskowosci. 1994. T. XXXVI. S. 138–148.

Karpus Z. Jency i internowani rosyjscy i ukrairiscy na terenie Polski w latach 1918–1924. Torun, 1997. 209 s.

Karpus Z. Stosunki polsko-ukrainskie w okresie ksztaltowania sie polsko-ukrainskiej granicy wschodniej w latach 1918–1921 // Torunskie Studia Miedzynarodowe. 2009. Nr 1(2). S. 5–18. 

Olszewski W. Jency i internowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915–1921. Warszawa: Wydawnictwo Rytm, 2012. 272 s.

Tuchola. Oboz jencow I internowanych 1914–1923. Cz. 1. Opraz. Z. Carps, W. Rezmer. Torun, 1997. 236 s.

Wywiad z prof. Z. Karpusom. Rozmawial A.Fedorowich // Focus Historia. 2009. № 9.

 

 

 

***

Список публикаций

Сборники документов

  1. Документы внешней политики СССР. Т. 3. // Под ред. Г. А. Белова и др. Пред. ком. А. А. Громыко. М.: Госполитиздат, 1959. 724 с. URL: http://militera.lib.ru/docs/da/dvp/03/index.html (Дата обращения 12.01.2021 г.);
  2. Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг. Сборник документов и материалов. М.: СПб.: Летний сад, 2004. 912 с.
  3. Польско-советская война, 1919–1920: [В 2 ч.] / Рос. АН, Ин-т славяноведения и балканистики и др.; [Ред. И. И. Костюшко]. М.: ИСБ, 1994;
  4. Советские военнопленные в Польше 1920–1921: сборник сообщений Секции военнопленных и интернированных Штаба Министерства военных дел. Торунь, 2013.

 

Отечественные публикации

  1. Акулин Е.В. Красноармейцы в польском плену в 1919 – 1922 гг. // Центральный научный вестник. Т. 2, № 12. 2017. С. 3.
  2. Белые пятна – черные пятна: Сложные вопросы в российско-польских отношениях: Научное издание / Под общ. ред. А. В. Торкунова, А. Д. Ротфельда. Отв. ред. А. В. Мальгин, М. М. Наринский. М.: Аспект Пресс, 2017. 823 с.
  3. Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование / В.М. Андроников, П.Д. Буриков, В.В. Гуркин и др.; под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Воениздат, 1993. 415 с.;
  4. Зуев М.Н., Изонов В.В., Симонова Т.М. Советская Россия и Польша, 1918–1920 гг.: советско-польское вооруженное противостояние 1918–1919 гг. Советско-польская война 1920 г. М-во обороны Российской Федерации, Ин-т военной истории. Москва: [б. и.], 2006. 249 с.: ил., карт.;
  5. Иванов Ю.В. Задолго до Катыни. Красноармейцы в аду польских концлагерей // Военно-исторический журнал. 1993. № 12;
  6. Иванов Ю.В., Филимошин М.В. Все пленные были парализованы ужасами // Военно-исторический журнал. 1995. № 5;
  7. Исаев А.П. Война с Польшей: Россия за линией фронта. СПб.: Нестор, 1999. 222 с.;
  8. Исаев А.П. Сибирская глубинка и советско-польская война 1920 г. СПб.: Нестор, 1999. 20 с.;
  9. Корнилова О.В. Красноармейцы в польском плену (1919–1922 гг.): основные направления современной российской и польской историографии // Известия Смоленского государственного университета. 2019, № 4(48). С. 355–373;
  10. Корнилова О.В. Польские лагеря для пленных красноармейцев 1919–1924 годов: современные российско-польские подходы // Известия Смоленского государственного университета. 2020, № 3(51). С. 233-246;
  11. Матвеев Г.Ф. О численности красноармейцев во время польско-советской войны 1919-1920 годов // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 120–126;
  12. Матвеев Г.Ф. Предисловие российской стороны // Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.; СПб.: Летний сад, 2004.
  13. Матвеев Г.Ф. Еще раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919-1920 годах. // Новая и новейшая история. 2006. № 3. С. 47–56;
  14. Матвеев Г.Ф. Начало // сборник Белые пятна, черные пятна: сложные вопросы в российско-польских отношениях под общей редакцией А. В. Торкунова, А. Д. Ротфельда. Ответственные редакторы А. В. Мальгин, М. М. Наринский. Москва, 2010. С. 15–50;
  15. Матвеев Г.Ф., Матвеева В.С. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах. Москва, 2011. Сер. Klio;
  16. Матвеев Г., Матвеева В. «Комиссаров живыми наши не брали вообще». Красноармейцы в польском плену // Родина. 2011. № 2. С. 113–119;
  17. Матвеев Г.Ф. Трагедия красноармейцев в польском плену // Живая история. 2016. № 5(12). С. 36–43.
  18. Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. Военно-политическое противостояние 1918–1939 гг. М., 2001;
  19. Мельтюхов М.И. Советско-польские войны: Белый орел против Красной звезды. М., 2004;
  20. Михутина И.В. Польско-советская война 1919–1920 гг. / Отв. ред. Ю.С. Новопашин; Рос. АН, Ин-т славяноведения и балканистики, Междунар. фонд югослав. исслед. и сотрудничества "Слав. летопись". М.: ИСБ, 1994. 322, [1] с.
  21. Полторак С.Н. Победоносное поражение: Размышления о сов. -польской войне 1920 г. в канун ее 75-летия. СПб.: ТОО "Терция", 1994. 268 с.;
  22. Райский Н.С. Польско-советская война 1919–1920 годов и судьба военнопленных, интернированных, заложников и беженцев. М.: Институт российской истории РАН, 1999. 89 с.
  23. Симонова Т.М. «Поле белых крестов». русские военнопленные в польском плену // Родина. 2001. № 4.;
  24. Симонова Т.М. Русские пленные в польских лагерях. 1919–1922 гг. // Военно-исторический журнал. 2008. № 2. С. 60–63;
  25. Симонова Т.М. Советская Россия (СССР) и Польша. Военнопленные красной армии в польских лагерях (1919–1924 гг.). монография / Т. М. Симонова; М-во обороны Российской Федерации, Ин-т военной истории. Москва, 2008;
  26. Трошина Т.И. Советско-польская война и судьба красноармейцев, интернированных в Германии в 1920–1921 годах // Новая и новейшая история. 2014. № 1. с. 76–91.

 

Зарубежные публикации

  1. Карпус З., Резмер В. Предисловие польской стороны. Российские военнопленные в лагерях в Польше в 1919–1921 гг. // Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг.: сборник документов и материалов. М.; СПб.: Летний сад, 2004.
  2. Ольшевский В. Красноармейцы и интернированные, умершие в лагере для военнопленных Стшалково в 1919–1921 гг. / [пер. с польск. В.Т. Веденеевой]. М.: Политическая энциклопедия, 2013. 461 с.
  3. Резмер В. Польские военнопленные в советском плену // Военнопленные 1920. Краков–Варшава 2020. С. 69–165.
  4. Jeńcy sowieccy w Polsce 1920–1921: zbiór komunikatów Sekcji Jeńców i Internowanych Sztabu Ministerstwa Spraw Wojskowych / wybór i oprac. nauk. Zbigniew Karpus, Waldemar Rezmer, Ewa Rosowska; Ambasada Rzeczypospolitej Polskiej w Moskwie, Uniwersytet Mikołaja Kopernika w Toruniu, Centralne Archiwum Wojskowe. Toruń: Uniwersytet Mikołaja Kopernika; Warszawa: Amalker, 2013.
  5. Karpus Z. Jericy i internowani rosyjscy i ukrairiscy na terenie Polski w latach 1918–1924. Torun, 1997.
  6. Karpus Z. Stosunki polsko-ukrainskie w okresie ksztaltowania sie polsko-ukrainskiej granicy wschodniej w latach 1918–1921 // Torunskie Studia Miedzynarodowe. 2009. Nr 1. О niepodleglai granice, 1.1. Komunikaty Oddziafu III Naczelnego Dowodztwa Wojska Polskiego. 1919–1921. Warszawa–Pultusk, 1999.
  7. Olszewski W. Jency i internowani zmarli w obozie Strzalkowo w latah 1915–1921. Warszawa: Wydawnictwo Rytm, 2012;
  8. Tuchola. Oboz jencow I internowanych 1914–1923 / opraz. Z. Carps, W. Rezmer. Torun, 1997.

 

© Смоленский государственный университет, 2021
214000 г. Смоленск, ул. Пржевальского, д. 4. 1 уч.корп. каб.19